Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 16 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Она села рядом. Близко.

— Вы замёрзли, — сказала она тихо. — У вас руки холодные, я заметила ещё в управе. Дайте.

Она взяла мою руку в свои, и ладони у неё были горячие.

И тут во мне заработало то, что работает всегда, даже когда я этого не хочу. И к счастью, этой частью тела была голова.

Куб. Тысяча рублей. Как обычно, приезжайте вечером. Четверть часа за дверью. Шёлк. Это была не женщина, потерявшая голову. Это был рычаг. Куб был поводом, и я был человеком, которого этим поводом сюда привели.

Манипуляция. Умная, красивая, тёплая, но манипуляция.

Я осторожно высвободил руку.

— Елена Кирилловна. Давайте про куб.

Она замерла. Потом откинулась на спинку дивана и засмеялась, коротко, невесело.

— Про куб. — Она поглядела на меня. — Господи, до чего же вы… Вы правда сейчас думаете про медь?

— Я думаю, зачем вы её купили. И думаю, что медь тут ни при чём.

— А ежели при чём? Ежели я вздумала торговать хиной?

— Тогда вы бы прислали за мной стряпчего, а не отходили на четверть часа переодеться. — Я сказал это мягко, как мог. — Елена Кирилловна, я вас очень уважаю. Именно оттого давайте без этого.

— Без чего?

— Без театра. Вы играете хорошо, я видел вас в гостиной, но со мной не надобно. Я лекарь, и вижу, где болит. У вас болит не куб.

Она долго молчала, глядя мне в лицо. Потом что-то в ней отпустило, я увидел это по плечам.

— Ни при чём, — согласилась она. И перестала играть.

И вот тут я услышал правду, и правда была проще и горше, чем я ждал.

Она не собиралась торговать кубом. Она купила его затем, чтобы я приехал. В первый раз она проверяла меня, и я тогда понял это сам, и проверку прошёл. Красовский годами поил её опием, деверь чуть не подвёл под опеку, и ей нужно было знать, не окажется ли новый лекарь ещё одним из этих. Не оказался.

А нынче это уже не проверка.

— Мне уже к тридцати, Михайло Алексеевич, — сказала она ровно, глядя в огонь. — Я вдова. У меня есть деньги, дом и салон, и во всём этом нет ни одного человека, которому я нужна. Меня лечили опием и хотели запереть, и все вокруг это знали и молчали. А вы сели, посчитали мне пульс и сказали, что я здорова, и это был первый раз за много лет, когда мужчина в этом доме сказал мне правду. — Она повернулась. — Вы единственный человек в этом городе, который меня не боится и не обманывает. Я не дура и вижу, что вы меня не любите. Мне и не надобно любви, я не девочка. Мне надобен муж, которому я могу верить. Вот и всё моё предложение, и куб тут ни при чём.

Она замолчала.

А я сидел и понимал, что вот сейчас надо ответить, и сделать это так, чтобы не соврать и не обидеть человека.

Внутри у меня в это время шло два разговора разом.

Один был честный и очень мужской. Она была хороша. Умна, красива, откровенна, и рядом с ней было тепло, и провести с ней ночь было бы, полагаю, приятно. Врать себе тут было бы глупо.

А второй разговор был трезвый. Это не мой век. В моём можно было завести лёгкую связь и назавтра о ней забыть, и никто бы не умер. Здесь связь не бывает лёгкой. Здесь у неё есть деверь с прошением об опеке, у меня донос в ведомстве и дуэль на снегу, а вокруг нас люди, которые собирают на меня всё, что можно собрать. Ночь в этом доме через неделю станет разговором в гостиных, а через месяц бумагой. Это была бы петля, и надевать её на шею мне не хотелось.