Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 47 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Чашка моя стала на блюдце сама, я этого и не заметил.

— Как вы сказали?

— Функов порошок. — Ртищев поглядел на меня с недоумением. — Поставщик такой, сказывали, петербургский. А что?

А то, что в голове у меня со щелчком сошлись два конца, которые я полгода держал порознь.

Зимой, у щели в заборе, Ренар торговался с приказчиком про кору. С юга повезём, через Одессу, вполовину дешевле. И вполовину слабее, а на ярлыке про то писать не станут. Я тогда думал, что слушаю про обман аптечных лавок. Про склянки для чахоточных чиновниц и золотушных детей.

А они метили выше. Казённый подряд. Госпитали действующей армии.

Полудохлая южная кора, толчёная в бурый порошок, идёт в полковые аптеки по цене доброй перуанской.

И где-то в болотном гарнизоне полковой лекарь честно отвешивает её трясущемуся солдату. А доза не берёт, потому что в дозе половина силы. И солдат горит дальше.

Рота недосчитывается штыков. Лекарь недосчитывается выздоровевших. Казна платит сполна.

Империя воюет, тяжело, через силу. А эти люди кормятся от её лихорадки, аккуратно, с накладными. И прозвание «водица» так и останется солдатской шуткой, потому что проверить кору в госпитале некому.

Некому. Кроме одного человека во всей империи, умеющего отличить кору от трухи в четверть часа, огнём и кислой водой. И этим человеком был я.

Я сидел над остывшим чаем, и злость во мне устаивалась в решение, как устаивается муть в склянке, слоями, всё прозрачнее кверху.

Вот, значит, как оно стоит на самом деле.

Никакая это не аптекарская склока и не делёж хинного барыша между Гороховой и Литейной. Эти люди сложились в компанию и поставили её кормиться от войны, от солдатской лихорадки, от казённого рубля.

Ренар добывал. Красовский прикрывал именем. Функ торгует. Некто наверху считает прибыль и ждёт.

У них общее дело, общие деньги и общий стол. Поодиночке их не взять, это я понял ещё третьего дня у Лемке.

Одиночку сомнут. Лемке сомнут с его честной аптекой. Шамшева сомнут с его золотыми руками. Меня, положим, будут мять долго, я кусаюсь. Но и меня достанет.

Значит, довольно быть одиночкой.

Я перебрал в уме этот день, и он сам сложился в ответ.

Порознь всякого из нас можно смять, и сомнут, не поморщатся.

А вместе мы уже нынче умеем то, чего не умеет ни один торговый дом.

Они собрали свою компанию. Что ж.

Я соберу свою.

И я уже знаю, как действовать и кого в неё позвать!

Значит, быть войне. Сволочи травят наших же солдат своей разбавленной хинной корой. И я это так не оставлю.

У меня будет свой фронт. Наших бойцов я обманывать не дам!

К барону я пришёл наутро, с готовым делом, и выложил его с порога, не садясь.

— Пётр Кузьмич, мне нужен ваш совет и ваше имя. Я собираю своих людей в одно дело. Под одной крышей.

— Садись уж, стратег. — Барон отложил трубку. — Рассказывай.

Рассказывал я так, как раскладывал себе всю ночь, по частям.

Одно место, где всё разом. Аптека с варкой и честным весом, мастерская Шамшева с горном и верстаками, комнаты для приёма больных, склад. И люди при этом месте, каждый со своим ремеслом, от аптекаря с механиком до счётчика, распорядителя и стряпчего с бумагами.

— Порознь каждый из нас зависит от чужого купца, — закончил я. — Лемке нынче кланяется за кору, Шамшев за сталь, я за всё разом. А сложимся вместе, и кланяться станет некому, потому что товар, руки и счёт окажутся под одним замком.