Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 84 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Меру вы знали?

— Меры я не знал, — сказал я. — Знал порядок её и признаки, по которым видно, что человек дышит слишком глубоко. Скажу больше, господин инспектор. Я боялся. Перед работой я велел вынести из комнаты все свечи и лампаду и запретил топить печь, потому что пары эти вспыхивают от огня через пол-аршина. Работали при дневном свете, у окна. И ежели вы спросите, стал бы я делать это снова, отвечу. Стал бы. Тарас умер бы к вечеру, а с эфиром у него был путь к жизни. Я выбирал между верной смертью и опасной надеждой, и другого выбора у меня в тот день не было.

Виллие шёл молча, и молчание это длилось у него шагов двадцать. Потом он заговорил, и я услышал в его вопросах то, чего не ждал здесь ни от кого.

— Сколько раз вы это делали?

— Один.

— Доля. Счёт капель, вес больного, время сна, дыхание по минутам. Что было после сна: тошнота, жар, память. Всё записано?

— Всё, — ответил я. — До капли и до минуты.

— Перепишете для меня. Своей рукой, в одном списке, и ни в каком другом месте этих записей быть не должно. — Он поглядел на меня коротко. — Управа врачебная неведомых составов не жалует, и в этом она права, ибо на всякого думающего лекаря приходится десять коновалов, которые начнут капать меру совершенно бездумно. Оттого пока что об этом стоит молчать. До определённого времени. А когда время этому настанет, господин Салтыков, судьёй буду я. Устраивает вас такой уговор?

У меня по спине прошло тепло. Виллие не стал ни ужасаться, ни запрещать. Он потребовал числа, назначил порядок и взял дело под свою руку, и был это единственный человек в империи, который отозвался на эфир так, как надо.

— Устраивает, господин Виллие.

— Хорошо. — Мы вошли в следующую палату, и он опять заговорил на ходу. — Теперь третье, ради чего я вас, собственно, и звал. Я составляю новую фармакопею для армии. Книгу, по которой всякий полковой аптекарь обязан будет готовить и проверять лекарства.

Точно! Об этом я помню из курса истории медицины. Виллие действительно составлял такую книгу.

А потому я промолчал, чтобы услышать, к чему он ведёт.

— И у меня в этой книге дыра, — заговорил он. — Хинная кора. Казна её покупает возами, а проверять умеет только на язык. Горько, стало быть — хина. Меж тем в госпиталях ходит прозвание, которое вы, полагаю, слыхали. Функов порошок.

Вот как. Интересно. Изобрели мы, а порошок Функов.

Хоть всю эту поганую организацию на дуэли вызывай!

— Слыхал, — ответил я спокойно. — От человека, который принимал его в полку. Которому лучше от этой гадости не стало.

— Именно. — Виллие остановился у окна. — Расскажите мне про вашу пробу. Мне доносили и о ней.

Рассказывать про пробу, умолчав о Функе, было нельзя, а жаловаться на аптекаря я не желал, и я выбрал третью дорогу. Изложил всё так, как излагают врачебный случай.

— Этой весной ко мне пришёл купец Ерофеев, москательный торговец. Взял партию коры у известного торгового дома и просил бумагу, что товар добрый. Проба у меня двойная. Щепоть толчёной коры в кислую воду, склянку на солнце, и добрая кора отдаёт в воду голубоватый огонёк, его видно глазом. Рядом ставится склянка с корой заведомо доброй, для сравнения.

— А вторая проба?

— Вторая проба на вес и выпаривание. Ерофеевская кора показала половину силы против доброй. Я написал ему бумагу о том, что показала проба, и ничего сверх того. Кто и почём ему эту кору продал, в бумаге моей не стоит. Моё дело мерить, а не обличать.