Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 101 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

В кабинете стало тихо.

Я сидел и складывал это, и складывалось оно скверно.

Дело о том, был ли завещатель в своём уме. В моём веке такое разбирает комиссия, по бумагам, по показаниям, по врачебным записям, и всё равно спорят до хрипоты. А здесь оно решается просто. Кто больше свидетелей выставил, тот и прав. И против четверых, из которых один в рясе, а другой с лекарским званием, Варенькин муж не выставит ничего, потому что честные люди свидетелей не покупают.

— Когда суд? — спросил я.

— Дело отложено. Слушать станут не раньше весны, в Москве по таким делам скоро не бывает. Месяца через два, а то и три.

Вот тут я выдохнул.

Два месяца. Это меняло всё.

— Батюшка. Я в Петербурге связан по рукам. — Я говорил прямо, потому что вилять перед этим человеком бессмысленно. — У меня дело от главного инспектора, три задачи, и первая из них такая, что я на неё год жизни положу. Уехать в Москву нынче я не могу. Через два месяца, ежели дело слушают весной, смогу.

— Я на это и рассчитывал, — спокойно сказал отец. — Я не дурак, Михайло, и знаю, что ты при должности. Оттого и говорю с тобой не в Москве, а здесь. Мне нужно, чтобы вы трое взялись за это сообща и загодя.

— Сообща, — повторил Павел со своей лежанки. — Это хорошо. Я в Москве всех знаю. И Львова знаю, он мне вроде родни.

— Ты, Павел, лежать станешь, — отрезал отец. — Ты мне нужен целый, а не хромой.

— Одно другому не мешает. Я лёжа буду знать, кто с кем обедает.

Андрей вернулся к столу и сел, и по тому, как он сел, я понял, что брат уже работает.

— Тут дело не в свидетелях, — сказал он. — Свидетелей всегда набирают сколько надо. Тут дело в том, что против них выставить нечего. Суд слушает попа, соседа и лекаря, а спорить с ними может только другой лекарь, и такого не найти.

— Найдётся, — сказал я.

Все трое повернулись ко мне.

Я встал и прошёлся по кабинету, потому что думать мне легче на ногах.

— Слушайте. Их лекарь показал, что старик повредился умом. Прекрасно. Я спрошу его на суде вот что. В чём именно повредился, в памяти или в речи? Узнавал ли людей, путал ли имена? Когда началось и как шло, месяцами или разом? Сам ли подписывал бумаги в последний год и много ли подписал? Держал ли деньги? К нотариусу ездил сам или его возили?

Я остановился.

— Хорошо рассуждаешь, — согласился отец. — И какой вывод сможешь сделать? Как тебе эти вопросы помогут?

— Помешательство, батюшка, не есть туман, который напустили на человека. Оно имеет ход, признаки и сроки, и всё это можно проверить по людям, которые старика видели, и по бумагам, которые он писал. Ежели он в последний год вёл счета, ездил в лавки и узнавал соседей, то никакого помешательства не было, и я это докажу так, что судья поймёт.

— А ежели было? — тихо спросил Андрей.

— Тогда я скажу это вслух, и мы проиграем честно. — Я поглядел на отца. — Другого я не умею, батюшка. Я свидетельствую то, что вижу.

Отец молчал долго.

— Иного я и не просил, — сказал он наконец.

Потом мы просидели ещё три часа — пожалуй, самые странные за всё время моего знакомства с собственной семьёй.

Андрей выписывал, какие бумаги нужны из Москвы и как их добыть законным порядком. Я диктовал ему, что именно спрашивать у людей, видевших покойного в последний год, и как записывать ответы, чтобы они годились в суде. Павел со своей лежанки называл имена и объяснял, кто из московских кому кум и сват.