Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 118 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Сергей оглядел вощёную бумагу уже иначе.

— Хитро, — сказал он. — Михайло, а ведь у нас в полку про такое и не слыхали.

— Услышат. Двести штук ушли инспектору, и ежели дело пойдёт, их станут делать тысячами.

Он положил пакет поверх вьюка, бережно, и сел напротив.

— Слушай, — сказал он. — Я тебе одну вещь скажу, а ты не смейся.

— Не стану.

Сергей помолчал, собираясь.

— Я, когда в первый раз уезжал, полагал, что еду за отечество. — Он потёр колено. — И ведь не врал, я в это верил. А нынче гляжу назад и вижу, что врал, только себе. Мне было двадцать три года, и я ехал показать себя. Понимаешь? Чтобы вернуться с крестом, чтобы отец на меня поглядел иначе, чтобы в собрании про меня говорили. Отечество было при этом, да только вторым номером.

— А теперь?

— А теперь наоборот. — Он повернулся ко мне. — Теперь я знаю, как оно выглядит. И знаешь, что самое скверное? Не бой. Бой короткий. Скверное после боя.

Он замолчал, и я не подгонял. Лучше сейчас его послушать. Дать выговориться.

— Я в прошлый раз, под Аустерлицем, думал, что видел войну, — сказал Сергей наконец. — А войну я увидел в твоих рассказах. Когда людей на соломе рядами клали, и все живые, и всем надо, и ты ходишь между ними и понимаешь, что этот вот доживёт, а этот нет.

— Помню.

— Ну вот. — Он развёл руками. — И ехать мне туда не хочется. Совершенно, Михайло, ни капли. Ни славы не хочется, ни креста, ничего. А ехать надо.

— Отчего же надо, если не хочется?

Сергей уставился на меня с таким лицом, какое бывает у человека, которого спросили, отчего вода мокрая.

— Оттого, что если мы туда не поедем, они приедут сюда. Я тебе это ещё в декабре говорил, на дороге. Только тогда я это знал, а теперь понимаю. — Он помолчал. — Вот это и есть разница. Мальчишка едет, чтобы его заметили. А мужчина едет, потому что надо, и заметят его или нет, ему без разницы.

Я смотрел на этого человека и думал, что год назад передо мной был красивый молодой офицер, а нынче сидел взрослый с рубцом через бровь, и мне это одновременно нравилось и не нравилось.

Он всё понял. Воевать ради наград или ради сомнительного удовольствия — глупо. Сергей осознал, что воевать стоит только ради защиты своих. И это осознание дорогого стоит.

— Кстати, о рубце, — сказал я. — Дай-ка погляжу.

Сергей подставил лицо к свече.

Рубец шёл всё там же, через бровь и верхнее веко, только был он теперь белым и плоским, и веко над ним смыкалось до конца. Я велел закрыть глаза, осмотрел, велел открыть.

— Чисто. Смыкается, глаз не сохнет. Как видишь?

— Вижу, как и прежде. — Он усмехнулся. — Знаешь, я ведь до сих пор не сказал тебе спасибо. Всё как-то не выходило.

— И не говори.

— Нет уж, дай скажу. — Сергей упёрся ладонями в колени. — Я зимой в полку глядел на одного нашего. Ему под Аустерлицем осколком зацепило глаз, и глаза у него теперь нет, а на месте его вот такое, что и глядеть тяжко. Он молодой, ему двадцать шесть, и он в собрание не ходит. А я хожу.

— Рубец у тебя остался, — заметил я.

— Остался. — Он потрогал бровь. — Насте он, кстати, не нравится.

— А по мне, так рубец мужчину не портит. Скорее уж наоборот.

Сергей замер с пальцем у брови.

— Как ты сказал?

— Что не портит.

— Нет, ты сказал «наоборот». — Он уставился на меня с интересом. — То есть по-твоему выходит, что оно вроде как украшает?