Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 26 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Мне бы радоваться, а внутри не отпускало. Не хочется мне оставлять двор.

Но придётся.

Инструмент мы укладывали с Никитиным вдвоём, в мастерской, вечером. Шамшев выдал нам два ящика своей работы, с гнёздами под каждый нож, и ушёл, ворча, что глядеть на это ему нет сил, всё одно как дочь замуж отдавать.

Никитин заворачивал зажимы в промасленную ветошь и был непривычно тих.

— Съездил я к своим, Михайло Алексеевич, — сказал он наконец. — Простился.

— Ну и как твои?

— Мать сперва в слёзы. Война, говорит, я тебя не пущу, я приданое сестре твоей собирала, а тебе гроб собирать не стану. А потом спросила, при ком еду. Я говорю: при главном инспекторе, при самом Виллие, при лейб-хирурге государя. — Никитин хмыкнул и покрутил головой. — И всё, представляете. Слёзы высохли в минуту. Побежала соседке хвастать. Я даже обиделся, честное слово. Выходит, меня и оплакать толком не успели.

— Радуйся. Хуже, когда наоборот.

— Я и радуюсь. — Он помолчал, вертя в руках зажим. — Сестра тоже много чего наговорила. Наказов, что на трёх листах не поместится. И образок зашила мне в ворот, сама, не сказавши. Я нашёл, да пусть уж едет, ей спокойнее.

Он уложил зажим, взял следующий и вдруг спросил, не поднимая головы:

— Михайло Алексеевич. А вот скажите мне честно, как вы умеете. Вернёмся мы с войны, и что дальше? Ну, со мной что дальше?

— Не понял вопроса, Алексей.

— Да всё вы поняли. — Он поднял на меня глаза, и я увидел, что вопрос этот он носит давно. — Я сын фельдшера. Отец мой тридцать лет чужие раны штопал, а помер, не выслужив ни чина, ни угла, матери пенсии не вышло. Я войны не боюсь, вот вам крест, не боюсь. Я другого боюсь. Ворочусь, а мне скажут: «Спасибо, братец, вот тебе целковый, ступай, откуда взят». У вас имя, у вас двор, вас государыня читает. А я при вас, покуда вы есть. А не станет вас рядом, и меня не станет…

Ох, как я его понимаю. Здраво рассуждает Алексей Степанович. Очень здраво.

Я отложил ящик и сел напротив, потому что на такие слова не отвечают, стоя над душой.

— Теперь слушай меня, Алексей Степанов сын Никитин, и запомни, что скажу, — я говорил медленно, чтобы каждое слово у него улеглось. — Ты у меня первый ученик. Не помощник, не подручный. Первый ученик, я это нынче говорю тебе. А как только ворочусь, скажу всем, кому надо, и бумагой закреплю это звание за тобой.

— Правда? — оторопел Никитин.

— Правда-правда, — кивнул я. — Всё, что я знаю, я передам тебе. На войне ты выучишься тому, чего в столице не выучишь за десять лет, и воротишься человеком, которого станут звать по имени-отчеству. А ежели меня не станет…

— Не говорите так, Михаил Алексеевич! — Он дёрнулся.

Я поднял ладонь и перебил его:

— Помолчи. На войну еду — об этом думать положено мне, а не тебе. Ежели меня не станет, при тебе останется всё, чему я тебя выучил, и двор, где тебя знают, и Штосс со счётом, и книга, где твоё имя стоять будет со второго издания, я уже отписал. Ты не при мне состоишь, Алексей. Ты при деле состоишь. А дело я строил так, чтобы оно стояло, когда любого из нас не станет. Понял разницу?

Никитин глядел на меня долго. Потом шмыгнул носом, совершенно по-мальчишески, и уткнулся обратно в ящик.

— Понял, — сказал он глухо. — Со второго издания, стало быть… — Он посопел над ящиком и вдруг поднял голову. — А отца моего звали Степан Ильич. Ежели где в бумагах поминать станете, так и пишите. Пусть хоть в бумагах выслужит.