Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 3 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— При инспекторе, Пётр Кузьмич. К западной границе, осенью.

— Осенью. — Барон поглядел на Сергея, потом на меня, и вслух додумал то, что я не сказал. — Стало быть, оба. Один с гвардией, другой с госпиталями. Оба туда.

Он замолчал. И я знал, о чём он молчит. Год назад Алексей Петрович Салтыков, отдавая ему беспутного сына, просил взять под крыло. Барон взял. А теперь оба его подопечных уходили из-под этого крыла сами, и удержать их он уже не мог.

— Дарья Гавриловна, — проговорил он наконец, не оборачиваясь к жене. — Вы слышали?

— Слышала, Пётр Кузьмич. — Голос у баронессы был спокойный, и только салфетку она сложила вчетверо, потом ещё раз, потом ещё. — Я велю Матрёне глядеть его дорожный сундук.

Вот и весь её ответ, и я его понял. Эта женщина проводила на войну мужа, потом сына, и знала, что слезами сундук не соберёшь.

Зато Сергей заискрился весельем — ещё немного, и сам бы шампанским налился, дай ему волю.

— При самом Виллие! — Он хлопнул ладонью по столу. — Михайло, да ты понимаешь, что раньше меня там будешь? Гвардия ещё смотры считает, а ты уже границу увидишь. Нечестно устроено!

— Приедешь, покажу тебе границу, — пообещал я. — С перевязочного пункта она виднее всего.

Сергей захохотал, барон буркнул, что за таким столом шутки у лекарей известно какие, и разговор покатился дальше, о подводах, о прогонах, о том, что писать моему отцу.

— Пистолеты дорожные я тебе дам, — объявил барон таким тоном, каким объявляют о решённом. — Пару. Аглицкие.

— Пётр Кузьмич, вы же знаете, какой из меня стрелок. Я пистолет держать толком не умею.

— Знаю. — Барон невозмутимо наколол огурец. — Затем и дам. Ты их на виду вози. Покуда они на виду, никто и не спросит, умеешь ли. А спросят, так у тебя ланцет вострее всякой пули, я свидетель.

И только один стул опустел раньше времени.

Настя вышла тихо, сославшись на духоту, и я выждал приличное время и вышел следом.

Она стояла в тёмной галерее у окна спиной ко мне, и по её прямой спине, совсем как у матери, я понял, что разговор будет короткий.

— Настасья Петровна.

— Не надо меня утешать, Михайло Алексеевич. — Она не обернулась. — Утешают тех, кто плачет. Я не плачу.

— Вижу. Оттого и правда не утешаю. — Я встал рядом, глядя в то же окно, на тот же тёмный двор. — Я пришёл сказать вам две вещи. Первая. Я еду не воевать, а лечить, и еду с человеком, который бережёт своих людей лучше всех в этой армии. Вторая. Я вернусь. И говорю это не для красоты. Я привык отвечать за свои слова, вы знаете.

Настя помолчала. Потом повернулась, и глаза у неё были сухие.

— Книгу вашу к осени напечатают, — сказала она. — Кто станет держать первый лист, ежели вас не будет?

— Вы. По праву рисовальщицы.

— Я не про то спрашиваю, и вы понимаете.

— Понимаю. — Я выдержал её взгляд. — Потому и отвечаю. Вернусь.

Она глядела на меня ещё секунду.

— Пишите с дороги, — сказала она наконец. — Не отцу и не маменьке. Мне. Про раненых ваших, про госпитали, про всё. Я разбирать стану лучше всякого писаря, вы мой почерк видели, а я ваш.

— Уговор, Настасья Петровна.

Она кивнула, коротко, по-деловому, как кивает барон, принимая рапорт, и ушла к себе. А мне осталось стоять у окна с ясным ощущением, что мне только что поверили в долг.

Письмо своему отцу я писал в тот же вечер и порвал два листа.