Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 97 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Развозил я своих два дня и разделил их натрое.

Тяжёлых и увечных отправил в военный госпиталь. Это их место по всем положениям, там есть места для долгого лечения и там же увечных освидетельствуют для отставки. Сдал я их по листу, лично, и оставил старшему лекарю памятку по гипсовым повязкам, потому что двенадцать человек ехали в камне и снимать его предстояло не мне.

Петербургских, которым нужна была долгая поправка, в Мариинскую.

Остальных — ходячих, выздоравливающих и тех, кого я вёз ещё от Пултуска, — на двор за Рогаткой, где есть места, известь и мой собственный порядок.

В Мариинской меня встретили так, что я чуть не сбежал.

Первым в коридоре попался старик Кологривов.

— Явился! — заорал Ефрем Данилыч на весь этаж, бросив сиделку на полуслове. — Живой! Карл Фёдорович, идите сюда, он живой! А нам писали, что вас там чуть ли не закололи!

— Кто писал?

— Да что ж вы думаете, у нас там знакомых нет? Все писали! — Он подошёл вплотную и вдруг ухватил меня за обе руки. — Ну-ка. Ну-ка, сударь, покажите.

— Что показать?

— Руки. Целы?

Я показал ему руки. Он осмотрел их со всех сторон, как осматривает лекарь, остался доволен и только после этого сообразил поздороваться.

Мейер прибежал ко мне через минуту, с очками на лбу, и первым делом полез обниматься, а вторым спрашивать про камень.

— Голубчик, у нас за зиму сорок одна повязка! Сорок одна! Кологривов кладёт сам, я кладу сам, Плетнёв кладёт, и знаете, что я вам скажу? Ни одной кривой руки. Ни одной! — Он поднял палец. — А ещё к нам ездили из Обуховской смотреть.

— И что Обуховская?

— Взяли скатки и уехали довольные.

Плетнёв доложил мне про барона Бутурлина по всей форме, как докладывают старшему. Слушал сердце всякий вечер, капли по мере, соль по щепоти, лист ведён, за зиму два раза прибавлял и один раз убавлял, и вот его листы.

Записи я просмотрел и вернул ему с одним словом.

— Хорошо.

Плетнёв покраснел так, что я заподозрил у него гипертонический криз.

А Робек принял меня у себя и слушал доклад сорок минут, не перебив ни разу.

Я рассказал всё. Про Вильну, Пултуск, обоз и четыре госпитальных пункта, из которых только один оказался настоящим. Про Красовского сказал сухо, про Вышеславцева не сказал вовсе.

Михаил Михайлович выслушал, помолчал и задал единственный вопрос.

— Сколько вы приняли за кампанию? Всего.

— Тысяча сто четырнадцать человек. Умерли семьдесят девять.

Робек снял очки и потёр переносицу.

— Знаете, Салтыков, что я вам скажу? — проговорил он. — Я, признаться, полагал, что вы оттуда не вернётесь. Не убитым, а сломанным. Туда уезжают целые люди, а приезжают пустые, я таких видал. — Он надел очки обратно. — А вы приехали с числами. Стало быть, обошлось.

За Рогатку я приехал под вечер второго дня, и вот там от меня уже не отстали.

Ворота были открыты, во дворе горели фонари, и первое, что я услышал, был голос Ртищева, оравший на кого-то за небрежно сложенные дрова.

Он обернулся, увидел меня и на полуслове замолчал.

А потом ко мне вышли все. Штосс всё в том же сюртуке. Лемке с подвязанной щекой и в фартуке. Мироныч от котлов, вытирая руки. Шамшев из мастерской, щурясь на свет. Порфирий Саввич с бумагами под мышкой, потому что он и спал, надо думать, с бумагами.

Обниматься у нас тут было не принято, и оттого вышло смешно и неловко. Сперва все стояли, потом Мироныч не выдержал и полез, потом полезли остальные, и Шамшев ворчал при этом, что вот, извольте, встречают, как ярмарочного медведя.