Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 50 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Прикажу ехать и глядеть ему в глаза.

Дарья Гавриловна молчала и вертела в пальцах приглашение, разглядывая строку, выведенную особо. Она думала, и я видел, как именно она думает. Прощать обиду или нет — её сейчас не занимало. Её занимало, что скажут, если мы не поедем.

И тут заговорила Настя.

— Я поеду.

Все повернулись к ней.

— Настенька…

— Я поеду, маменька. — Она сидела прямо, и голос у неё был ровный. — Он написал, что моё место при вас. Вот я и буду при вас. На его же балу. Пусть глядит.

Барон открыл рот и закрыл.

Я смотрел на неё и думал, что это первое взрослое решение, которое она приняла при мне, и приняла его сама, и что оно правильное.

А на другой день к Бутурлиным приехала Хотяинцева.

Приехала сама, что с её сердцем было событием, поднялась по лестнице медленно, как я велел, и села в гостиной с видом человека, который привёз новость и намерен насладиться каждым её словом.

— Ну, — сказала она. — Я была в Павловске.

Дарья Гавриловна послала за Настей.

— Государыня глядела таблицы, — начала Анна Гавриловна, когда та вошла, — долго. Я, признаться, не ждала, что так долго. Руку с жилами разглядывала в лорнет. Спросила, кто рисовал. Я сказала. Спросила, сколько лет. Я сказала. Спросила, сама ли или под рукой учителя. Я сказала, что сама, а лекарь Салтыков лишь объяснял, что где лежит.

Настя стояла у двери, и лицо у неё было белое.

— А после, — продолжала Хотяинцева, — я прочла ей последний абзац из журнала. Вслух.

— И что государыня? — тихо спросила Дарья Гавриловна.

— Государыня ничего не сказала. — Анна Гавриловна улыбнулась. — Она велела отдать таблицы в Смольный. Показать воспитанницам. Как образец того, чему может выучиться девица, ежели у неё есть дарование и ей не мешают. — В гостиной стало очень тихо. — И сказала это при трёх фрейлинах и при статс-даме, — докончила Хотяинцева. — А статс-дама, сударыня, в тот же вечер обедала у Голицыных. Через три дня про это знал весь двор. Через неделю будет знать весь город.

Барон, стоявший у окна, медленно повернулся.

— Так вот отчего он нас позвал, — проговорил он.

— Вот отчего, Пётр Кузьмич. Он понял, кого задел. И теперь ему очень страшно.

Настя всё стояла у двери, и я видел, как у неё дрожат губы и как она изо всех сил пытается сдержать дрожь.

— Анна Гавриловна, — сказала она наконец. — А таблицы мне вернут?

Хотяинцева засмеялась так, что закашлялась, и я уже шагнул к ней, но она отмахнулась.

— Вернут, голубушка. Снимут списки и вернут. Государыня такое не ворует, она такое сама заказывает.

* * *

Засекин жил на Большой Морской, в доме, который, судя по всему, стоил ему дороже, чем он мог себе позволить.

Балы в этом городе, как я успел узнать, устраивает не всякий. Закона на то нет никакого, зато нужны деньги и положение — и того и другого немало.

Прежде всего, по моим наблюдениям, нужна зала. Не гостиная, где можно поставить три пары, а настоящая зала, с хорами для музыки и с паркетом, по которому можно пройти полонезом полсотни пар. Такую залу в Петербурге имеет дом на сто тысяч, не меньше.

Потом свечи, и я их тут насчитал сотни. Белого воска. Сальную свечу на балу не зажигают, от неё копоть и вонь, и хозяина, зажёгшего сальные, будут поминать до Рождества. А восковая стоит так, что бал на пятьсот свечей обходится дороже, чем годовое жалованье иного коллежского асессора.