Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 71 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— И ты поверил.

— А чего ж не поверить, за целковый-то…

— Этот порошок, Мокей, усыпил бы его навсегда, — сказал я. — А тебя наутро выловили бы из Фонтанки, потому что таких помощников в живых не оставляют.

Он открыл рот, закрыл его и вдруг затрясся всем телом, так что застучали зубы.

— В полицию его, Михайло Алексеевич? — спросил Плетнёв.

— В полиции его к утру отпустят под поручительство такого же тулупа. Нет. Он поедет со мной. — Я повернулся к Мокею. — Ты мне, Мокей, живой нужен.

Бумагу я написал тут же, на подоконнике. Кто, когда и где подобран, что найдено в поясе, по каким приметам видно притворство и что сказал сам подобранный. Подписали Плетнёв и Фома Игнатьевич, Мокей поставил крест. Список я велел снять трижды. Первый пойдёт Порфирию Саввичу, второй брату Андрею, к делу истопника, которое у него стоит, а третий останется у меня.

Тарусов сидел на кровати одетый, когда я вошёл к нему за ту самую дверь, и по его лицу я понял, что шум из смотровой он слышал. Рядом стоял Терентий, как раз вернувшийся со двора, и кулаки он держал сжатыми.

— Барин, — сказал он. — Я бы его ночью всё одно услышал. Я через стену сплю, у меня сон чуткий.

— Знаю, Терентий. Только я не хочу, чтобы ты его слушал. Собирай Никиту Фомича, едем за Рогатку.

Усмешка у Тарусова на этот раз вышла почти весёлая.

— Второй раз меня травят, господин Салтыков, и второй раз мимо. Этак я, пожалуй, бессмертным сделаюсь.

— Это ещё не всё, Никита Фомич. Нынче барон Бутурлин попросил у Льва Никаноровича опекунские книги Ладомирского. Перед сговором, по-хозяйски.

Никита Фомич уставился на меня, и я увидел, как у него дёрнулось горло.

— Книги, — повторил он. — Опекунские. Господи. Да ведь там мои векселя, сударь. На сорок тысяч, которых я отродясь не выдавал. Он эти книги скорее в печь кинет.

— Кинет у себя, — сказал я. — А копии лежат в тамошних дворянских опеках, в Тверской губернии и в Ярославской. Опекун обязан подавать туда отчёт всякий год. Их в печь не кинешь.

Купец помолчал.

— Вы, господин Салтыков, лекарь или стряпчий?

— Лекарь. Стряпчий у меня свой.

Закрытую карету с извозчичьего двора подали к заднему крыльцу в восьмом часу. Тарусов сел в неё сам, Мокея усадили напротив, между мной и Терентием, и всю дорогу до Рогатки он глядел в пол и крестился на каждом ухабе.

Ртищев, отставной поручик и хозяин наших ворот, встретил нас с фонарём, припадая на правую ногу, и выслушал меня так, как слушают на посту.

— Двоих на постой, Антон Николаевич. Одного беречь, другого стеречь.

— Которого беречь?

— Купца.

— А стеречь, стало быть, того, что зелёный. — Ртищев поднял фонарь к лицу Мокея, и тот зажмурился. — Будет сделано. Караул я удвою.

В окнах дома через улицу, где ночевали мои ученики, горел свет, и кто-то там вслух читал «Отче наш» в одном ладу. Соломенному нашему манекену Ипату, надо думать, опять доставалось по груди.

Отдельная комната в Мариинской стояла теперь пустая. Тарусова теперь стерёг двойной караул Ртищева, а через улицу ночевали двадцать моих учеников. Подобраться к нему здесь было куда труднее.

* * *

На Литейную я вернулся в одиннадцатом часу, и барон меня ждал.

Он сидел у себя в кабинете, при двух свечах, и при моём появлении отложил газету.

— Явился! А я жду. Сердце моё слушать будешь, или у тебя нынче другие сердца?