Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 87 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Отчего так строго? — прищурился Мирзоев.

— Оттого, что порошок не проверишь. В порошок можно намолоть что угодно, хоть виргинский змеевик, от которого у человека сохнут почки. А целый корень с веткой я узнаю по этому рисунку сам, и узнает всякий аптекарь.

Мирзоев посмотрел на меня дольше прежнего.

— Будет целым, — кивнул он.

На улице Николай Мироныч молчал, покуда мы шли к экипажу, и только у самой дверцы придержал меня за рукав.

— Лекарь. А ведь вы опять что-то знаете. Как тогда с корой. — Он смотрел на меня в упор. — Отчего вам морской путь не люб? Он вернее, лекарь. Англичане возят исправно и быстрее всего.

— Оттого, Николай Мироныч, что удар ждать не станет, — ответил я. — Ни корабля, ни каравана. Надо наверняка.

Купец побледнел, и рука его сама потянулась к затылку, туда, где у него по утрам гудит голова, как он мне жаловался ещё зимой.

— К Рождеству, — проговорил он. — Это ж полгода, а может и дольше выйдет, кто там знает.

— Полгода меня устроят, — согласился я.

Срок этот был велик и для Николая Мироныча, у которого удар уже раз стучался в дверь, и для Кологривова, у которого он стоял на крыльце. Выходило, что караван мне нужен для завтрашнего дня, а для нынешнего корень надо искать здесь, в Петербурге.

Индийский товар уже два века ходит в Европу через голландцев и англичан, и хоть горсть этого корня за такой срок должна была осесть в чьей-нибудь аптеке. Под чужим именем, в дальней склянке, с ярлыком, который никто не читает.

Найти его можно было только по рисунку, а их мне Настя обещала к пятнице.

* * *

В пятницу утром она отдала мне двенадцать листов, перевязанных тесёмкой. На каждом был змеиный корень, а над ним ветка с листьями и цветами, и под каждым рисунком её ровным почерком были выведены имена, латинское и индийское.

Терентий и Гришка ушли с этими листами в город, каждый по своей стороне Невского. Я велел им обойти все аптеки и москательные лавки, кроме Функовой на Гороховой, спрашивать, нет ли где такого корня, и ничего не покупать. Если найдут, запомнить место и вернуться ко мне.

Кологривов перехватил меня в коридоре Мариинской, у дверей приёмного, и первым делом доложил о больном на Сергиевской.

— Встал, сударь. Венцы прошли, пульс шестьдесят, ест с аппетитом. — Он хмыкнул. — И велел передать вам, что капли отныне считает сам.

— Хорошо, — кивнул я.

— Теперь про меня. — Старик понизил голос. — Записку вашу я получил. Про лекарство. Так вот что, сударь. Когда оно будет, пробуйте его на мне первом.

— Это ещё зачем? — удивился я.

— Затем, что я старый, меня не жалко. А ежели оно вредное, так лучше пусть на мне узнают, чем на молодом.

— Мне вас жалко, Ефрем Данилыч, — честно ответил я. — Первым его попробую я сам.

Ефрем Данилыч глянул на меня из-под бровей.

— Сами? А ежели что?

— А ежели что, вы меня и откачаете. Уголь вы знаете, белладонну знаете. Лучшего лекаря для этого мне не найти.

Старик крякнул, отвернулся и долго сморкался в огромный клетчатый платок. Потом ушёл к себе в палату, так ничего мне и не сказав.

Порфирий Саввич явился после обеда, с портфелем, и снимал очки он так неторопливо, что новости стали мне ясны раньше слов.

— Дом чист, Михайло Алексеевич, — сказал он. — Запрещения на нём нет, и в залоге он не был. Вдова ждёт нас к пяти.