Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 11 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Про неё. Какая она, Мишенька?

Я задумался, с чего начать. С того ли, как она тайком учила меня французскому, или с того, как ждёт меня.

— Кости рисует, — сказал я наконец. — Сидела зиму одна и от скуки начала рисовать кости. Маменька её в ужасе.

Мать ахнула и всплеснула руками.

— Кости! Господи, твоя воля… А ты что же?

— А я за это на ней и женюсь, матушка.

— Алексей Петрович, ты слышишь? — обернулась мать к отцу. — Кости она рисует!

— Слышу, — отозвался отец, не поднимая глаз от тарелки. — Стало быть, будет кому за ним приглядеть.

Пришлось мне показать матери и Настин план. Она водила пальцем по комнатам, спустилась по лестнице в сад и остановила палец на кружке, под которым Настиной рукой было выведено «яблоня».

— И яблоня есть?

— Одна. Старая.

— Отец тебе черенков даст, — сказала мать, понизив голос. — Он своих яблонь никому не даёт, даже Андрею не дал. А тебе даст, вот увидишь. Надолго ли ты к нам?

— На четыре недели.

— Месяц, стало быть, — откликнулся Павел из дверей. — Как уговаривались под Пултуском. Я ж говорил, матушка, он слово держит.

Страх, с которым я ехал от самого Тильзита, мать сняла с меня сама. Перемену в сыне она объяснила войной и невестой, и от меня требовалось одно: не мешать ей так думать.

* * *

Совет собрался вечером в отцовском кабинете, у стола под зелёным сукном, через который отец когда-то молча подвинул прежнему Михайле дедовскую шпагу. Стол этот я узнал с порога, хотя видел его прежде только в чужой памяти.

Варвару Алексеевну, сестру, я в этой жизни тоже видел впервые. Была она старше меня лет на шесть, высокая и худая, с отцовским подбородком, и держалась так прямо, что я сразу понял, чего ей эта прямота стоит. Поцеловала она меня в лоб, как младшего, сказала только «Миша» и потом долго не отпускала моей руки.

Муж её, Львов, похудел за весну так, что сюртук висел на нём мешком. Это его покойный дядя отписал ему по завещанию всё своё добро, и это у него теперь двоюродные отсуживали наследство, объявив старика сумасшедшим. Жал он мне руку двумя своими и всё порывался что-то сказать, да так и не сказал.

Мать села подле Вареньки и весь вечер держала её руку у себя на коленях.

— Рассказывайте по порядку, — попросил я, когда все расселись. — Всё, что знаете про Зотова.

Рассказывали мне Павел и Львов, перебивая друг друга. Связали Зотова в ту ночь полотенцами жена с работником, наутро позвали цирюльника, и тот отворил ему кровь, а в пятницу отворил ещё раз, потому что лучше не стало.

— А теперь у ворот сидит человек двоюродных, — закончил Львов. — Никого к нему не пускает, даже соседей. Одного цирюльника пускает, тот в понедельник опять собирался.

— Прошение их суд принял, — сказал отец из своего кресла. — Решать о нём станут в среду, в самом заседании.

Я кивнул и стал спрашивать так, как спрашивал бы у постели.

— Пил он?

Павел и Львов переглянулись.

— Пил, — хмыкнул Павел. — С весны запоем, вся Покровка знает. Оттого он весной и захворал, когда суд откладывали.

— А когда перестал?

— Неделю назад, — ответил Львов. — В воскресенье двоюродные взялись готовить его к суду, чтоб был трезвый. Отняли у него вино разом, всё до капли.

— В воскресенье, — повторил я. — А в среду ночью он побежал по улице.

— В среду.

Третий день, стало быть. Так оно обычно и идёт. Человек, который месяцами живёт на вине, приучает к нему всё своё тело, и ежели вино у него отнять разом, тело начинает бунтовать.