Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 110 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Нарвский штадт-физик, — проговорил он. — Значит, бумага есть. Беру.

Поклонился Елизар Робеку в пояс, а мне шепнул, уже в коридоре, что четверо его теперь будут сыты.

Виллие приехал в больницу к полудню, прямо с Каменного острова, в мундире и при шпаге. Про Нарву он не сказал мне ничего. Пошёл он сперва к Мейеру смотреть таблицу и читал её так долго, что Мейер начал переминаться с ноги на ногу.

— Графа про звон ваша, Салтыков?

— Моя, Яков Васильевич.

— Хорошая графа. — Виллие вернул лист Мейеру и повернулся ко мне. — Теперь о Нарве. Государь прочёл ваш лист сам, при мне, за минуту, как вы и рассчитывали. Тракта не закрывать, гвардии идти в столицу в срок.

Для меня Нарва кончилась в эту минуту, теперь уже насовсем. Ещё на смотру в Павловске государыня велела мне успеть до Успенья, и к Успенью я успел всё, что обещал.

— Нарвскому штадт-физику государь велел объявить благодарность за то, что поправил сам себя, — продолжал Виллие. — Коменданту тоже, за бдительность.

— Выходит, за мою лихоманку наградили Ройтера, — сказал я.

— Первую подпись вы отдали ему сами. Государь читает подписи сверху. — Виллие чуть заметно усмехнулся. — Зато к Покрову он ждёт от вас две бумаги, про иву и про вашу водяную лихорадку. Ключинскому, кстати, пенсию подписали в понедельник, полную.

Листы Гаврилы лежали в моей сумке, так что числа для второй бумаги у меня уже были.

Уже в дверях Виллие обернулся.

— И ещё. Про кордон и про Ройтера я на этот раз узнал от вас раньше, чем от министра. И за это я благодарен. — Он надел шляпу. — Но вы не привыкайте, второй раз я этого не скажу.

К Бутурлиным на Литейную я пришёл к праздничному ужину, когда в окнах уже зажгли свечи. Успенский пост кончился, с кухни пахло пирогами с мясом, а наверху, за закрытой дверью, смеялись тётушки.

Дарья Гавриловна вышла ко мне в переднюю сама.

— Настя наверху, тётушки подшивают ей подвенечное, и мужчин туда нынче не пускают. — Она улыбнулась, и улыбка тут же сошла у неё с лица. — Серёжа с утра в казармах, полку квартиры готовит. А Пётр Кузьмич…

— Что Пётр Кузьмич?

— Поехал после обедни к Вышеславцеву, на Сергиевскую. С праздником поздравить и поблагодарить за то, что за вас ручался, — Дарья Гавриловна стиснула пальцами концы шали. — Воротился к трём часам сам не свой, лица на нём не было. Прошёл к себе, никому ни слова не сказал и велел его не беспокоить. Даже к столу не выйдет.

Проклятье…

— Я ведь не велел ему ездить.

— Он сказал, что вы не велели в тот день. А нынче, говорит, праздник.

Вот упрямец! Запрет мой барон исполнил до последней буквы, в тот самый день, а нынче поехал ровно туда, куда я его не пускал. Тайный советник Вышеславцев прошлой весной травил его капли, а на лестнице после Комитета велел мне беречь барона, потому что сердце у него, говорят, слабое. Что он сказал старику нынче, я не знал. Знал только, с каким сердцем Пётр Кузьмич от него вернулся.

— Он не велел, слышите? — Дарья Гавриловна схватила меня за рукав, едва я шагнул к коридору.

— Простите, Дарья Гавриловна, но послушаться вас не могу.

Высвободившись, я дошёл до его спальни. Стучать я не стал и открыл дверь.

Барона в спальне не было.

Постель барона стояла застеленной, и свеча на столе у изголовья была холодная. А на стене у двери, где всегда висела его старая сабля, я увидел пустой крюк.