Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 17 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Резали меня? — спросил Зотов, увидев повязки у себя на локтях.

— Цирюльник, Корнеюшка, — всхлипнула жена. — Два раза. А потом лекари пришли и резать не велели.

Он перевёл взгляд со своих рук на меня, и я увидел, как у него дёрнулся кадык.

— Вы ведь не здешний, — проговорил он. — Я догадываюсь, кто вы. Салтыков, да?

— Он самый.

— Тот, что станет меня в суде спрашивать.

— Тот, из-за кого вас больше не режут.

— Зачем? — Он приподнялся на локте. — Я ж против вашей сестры показывал.

— Затем, что я лекарь.

Зотов долго молчал, глядя мимо меня на ставни, сквозь щели которых уже пробивалось солнце.

— Суд-то когда? — спросил он.

— Завтра.

Он отвернулся к стене, а руку жены, потянувшейся к одеялу, отвёл.

— Старика я видел один раз, — сказал он в стену. — Мне сказали, что этого довольно.

Перо у Беккера остановилось над журналом.

Спросить я ничего не успел, потому что во дворе загремели колёса. Жена Зотова метнулась к окну, отодвинула ставень и отшатнулась.

— Барин… Там пристав. И телега.

В сенях уже затопали сапоги, и в комнату вошёл частный пристав, седоусый, в мундире. За ним, пряча от меня глаза, протиснулся наш воскресный квартальный, а человек в зелёном сюртуке, с портфелем под мышкой, остался в дверях.

— Стряпчий господ наследников, — представился он и поклонился Беккеру, а на меня и не взглянул.

Пристав развернул бумагу, откашлялся и прочёл на всю комнату:

— По предписанию обер-полицмейстера лекаря Зотова, как буйного и в уме повреждённого, свезти в отделение для умалишённых при Екатерининской богадельне.

У пристава в руках была подпись обер-полицмейстера, а у Беккера на коленях лежал журнал, и чернила на словах «В уме» ещё не просохли. Свезут Зотова на Мясницкую, и всё, что он минуту назад сказал мне, станет словами сумасшедшего.

И тогда я уже никак не смогу помочь своей семье.

Свезти Зотова в отделение для умалишённых при Екатерининской богадельне я не дал бы ни приставу, ни стряпчему. Ради такой минуты я и звал в этот дом врачебную управу с её журналом и квартального.

Как двоюродные успели так быстро, тоже понял сразу. Человек их у калитки видел позавчера управу с квартальным, и к вечеру о том знал их стряпчий. Ждать, пока Зотов проснётся и заговорит, они не стали. Запертый у сумасшедших, он был бы для суда всё равно что мёртвый.

— Дозвольте спросить, господин пристав, — сказал я. — На каком основании писано предписание?

Пристав покосился на меня, потом в бумагу.

— А вы кто таков, сударь?

— Лекарь Салтыков. Состою при главном инспекторе медицинской части армии. Больного этого я осматривал в воскресенье вместе с инспектором врачебной управы.

— Осмотр, господин Салтыков, проходит по рапорту квартального надзирателя о буйстве лекаря Зотова в ночь на третье число, — помолчав, ответил пристав.

— А подписано когда?

— Вчера.

— Рапорту, стало быть, неделя. — Я отступил от кровати, чтобы приставу было видно больного. — Буйный перед вами. Спросите его сами.

Помедлив, пристав шагнул к кровати и заслонил свечу.

— Ты кто таков?

— Зотов, Корней Демидов сын, лекарь, — чуть слышно сказал Зотов. — Живу тут. Нынче вторник, девятое.

— Буянить станешь?

— Мне, ваше благородие, и ложку-то не поднять.

— Не губите, батюшка, — запричитала жена Зотова, хватая пристава за рукав. — Он только глаза открыл, только меня признал…