Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 36 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Тот же яд, что содержится в белене, в моём веке капают в глаза, чтобы расширить зрачок. Купцу с камнем в почке я когда-то давал белену на кончике ножа, от колики. Горсть же семян превращала её в отраву.

К вечеру Аннушка затихла и уснула, а я оставался возле неё и считал дыхание. Беспокоила меня теперь одна вещь. С тех пор как она наелась семян, девочка ни разу не помочилась. От белены пузырь отказывает так же, как кишки. Я положил ей на низ живота тёплую тряпицу, усадил её сонную на горшок и велел Марье Сергеевне лить воду из кувшина в таз, чтобы журчало. На третьем кувшине получилось.

Отец всё это время в дом не входил. Когда я вышел во двор, он стоял за баней в рукавицах, которые я велел ему надеть, и рубил белену заступом под самый корень.

Кубышки мы собрали отдельно, вместе с землёй вокруг кустов, куда уже могли нападать семена. Выкорчеванную белену отец унёс за огород. До весны за этим местом придётся следить: семя у такой дряни живучее, и одного раза могло не хватить.

Наутро Аннушка проснулась в себе. Глаза её были ещё чёрные, и солнце резало их так, что она жмурилась. Первым делом она попросила пирога с маком. Невестка моя заплакала, а матушка объявила, что маку в этом доме не будет до самого Рождества, и я с ней согласился.

* * *

В пятницу утром мать позвала меня к себе и выложила на стол бархатную коробочку.

— Бабушкины. — Она открыла крышку, и на чёрном бархате блеснули жемчужные серьги. — Мне их на сговоре свекровь подарила. Теперь Настина очередь.

Отказываться я и не думал. Только вынул из кармана свёрток и положил рядом.

— А это от меня, матушка.

Мать развернула бумагу и подняла брови. В свёртке лежало увеличительное стекло в роговой оправе, из тех, какие держат часовщики, и пучок тонких беличьих кистей. Стекло я купил накануне у француза на Кузнецком мосту и торговался за него как следует.

— Стекло? — переспросила мать. — Невесте?

— Она станет им рисовать то, что меньше волоса.

Взгляд её перешёл с меня на стекло, и вдруг она засмеялась, утирая глаза уголком платка.

— Кости да волосы. Ну, Мишенька, тебе с ней жить. Серьги всё одно возьми.

Серьги я взял. Стекло же Настя, я знал наперёд, оценит дороже жемчуга.

Перед обедом во двор въехал Егорыч верхом, весь в пыли. Привёз он мне из Спасского две бумаги. Первую писала младшая тётушка, мелко и с завитушками, и это был список того, что нам велено брать на сговор. Велено было привезти образ, которым благословляли самих отца с матерью, отцу явиться в мундире, а лекарю в чём хочет, только бы не в дорожных сапогах.

Вторую бумагу Настя сложила вчетверо и запечатала для меня сургучом с бутурлинским гербом. Внутри стояла одна строка.

«Папенька приедет. Я знаю. Н.»

Я перечёл её и поглядел на отца. Отец у окна мерно постукивал пальцами по подоконнику: «раз-два-три», как всегда. Барон, как я ни считал, к воскресенью не поспевал, и выходило, что Настя знала отца, отец знал барона, и один я во всём доме считал вёрсты.

* * *

Ильин день начался для меня с грома. Гроза шла от Воробьёвых гор, и мать, глядя в окно, сказала, что на Илью гроза бывает всегда, пророк по небу в колеснице катается.

Во дворе мокли две кареты, нагруженные к Спасскому, и выехать мы собирались через час. Аннушка сидела на крыльце под навесом, щурилась на дождь и требовала, чтобы её взяли смотреть, как дядю Мишу станут женить.