Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 45 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Жилы, Настасья Петровна, — ответил я. — За зрачком у человека дно глаза, а на дне видны жилы. Сколько вашему папеньке можно кричать, скажут они.

— И их можно увидеть?

— Можно, ежели сделать зеркальце с дырочкой посередине. Сегодня же, в Москве.

Она помолчала, глядя на воду, а потом повернулась ко мне.

— Тогда их можно и нарисовать, — сказала она. — Кости я рисовала и жилы на руке тоже. А что у живого человека за зрачком, того, верно, не рисовал ещё никто. Я еду с вами.

Отговаривать её я и не пытался. Зато за завтраком, едва услыхав, что дочь собралась в Москву с одним женихом, всплеснула руками Дарья Гавриловна. Она поминала, что скажут люди, и смотрела то на мужа, то на тёток, ища подмоги.

— Сговорённые, — отрезала старшая, не дав ей договорить. — Француз при них поедет, и будет с тебя. Езжай, Настасья.

Над чашкой кофе барон слушал всё это молча, а когда я объяснил ему, на что мне зеркальце, побагровел до самых ушей.

— В глаз мне лезть? — Он стукнул ложкой по блюдцу. — Не дам! Говорил ведь уже!

— Злитесь, Пётр Кузьмич, — сказал я. — Вам это прописано.

Барон открыл рот и вдруг расхохотался мне в лицо так, что старшая уронила с ложки творог.

— Ладно, лезь, — проворчал он, утирая усы. — Только ночью. Чтоб никто не видал.

— А мне можно поглядеть, Михайло Алексеевич? — подскочил на стуле Митя.

— Сиди! — рявкнул на него барон. — Сказано, никто больше.

— В Петербурге покажу, — пообещал я Мите. — На своём глазу.

Младшая тем временем отсчитала мне из вязаного кошелька три рубля на своё стекло и велела выбрать такое, «чтобы буквы были как у Насти». Старшая же объявила, что часы из залы едут с ней в Петербург.

— Растрясёт их, сударыня, — попробовал отговорить я. — Семьсот вёрст.

— На коленях повезу, батюшка мой. Я их три года не слыхала. Теперь не брошу.

— Эти самые? — Барон даже привстал. — Что мне тут столько лет над ухом били?

— Не тебе их везти, не тебе и слушать, — ответила старшая, не моргнув.

Ссориться они могли теперь хоть до обеда, барону это шло только на пользу, и я вмешался лишь затем, чтобы пообещать, что бой у часов придержат до самого Петербурга.

Готье, которому предстояло ехать с нами провожатым, я перед отъездом усадил на ступеньку крыльца и сам стянул с него башмак. Отёк за две ночи на подушках сошёл, и ямка от моего пальца у косточки больше не держалась.

— Я же говорил вам, mon ami, что это я развалился, — сказал Готье, обуваясь. — Теперь, видите, собрался обратно.

Ночевать перед дорогой решено было у отца в Москве, раз путь на Петербург всё одно лежал через неё, и весь обоз, со старухами и сундуками, должен был подтянуться туда к вечеру. Мы же втроём уезжали вперёд. Выходило, что до ночи мне надо уговорить мастера-француза и где-то добыть сильное стекло, какого у него, может, и нет вовсе.

А ночью ещё нужно заглянуть барону в глаз, и хватит ли на это света одной масляной лампы, я и сам пока не знал.

* * *

На Кузнецком мосту с утра гремели кареты, и приказчики французских лавок зазывали прохожих на двух языках сразу. Мир с Бонапартом подписали меньше месяца назад, в гостиных его ругали все, кого я слышал, а за перчатками и чепцами Москва ехала всё равно сюда.

Лавка мсье Огюста Тибо, оптика и часовых дел мастера, стояла в самом конце, под вывеской с нарисованными очками. Сам хозяин, сухонький старичок с лупой на лбу, узнал меня с порога и тут же нахмурился.