Книга На афганской границе, страница 55 – Артём Март

Да и солдаты, в большей массе меня в этом поддерживают. Есть тут тонкая грань, на что можно закрыть глаза, а чего допускать никак нельзя. Эту тонкую грань я в свое время прекрасно нащупал.

— М-да. дедовщин у вас тут цветет и пахнет, — задумчиво сказал я.

Старослужащие во главе с сержантом переглянулись.

— Какая дедовщина, ты че, запах? — Выпятил грудь один из стариков.

Я глянул на него холодным взглядом. Старослужащий даже занервничал от такой уверенности в моих глазах. Зрачки его забегали, но больше ничем он свое состояние не выдал.

— На заставах вы, я так понял, не служили, — сказал я. — Трусите, или че?

— Ты че, запах? — Брыкнулся второй, но Бодрых его остановил. — Тихо-тихо, Миха. Нам залеты сейчас не нужны. Сам знаешь.

Старослужащий повел плечами, сверля меня злым взглядом.

— Слушай, друг. Давай по-хорошему, а? — Начал сержант. — Вы тут только запахи, еще даже не духи. Потому законы солдатского братства нарушать не надо. Чревато это.

— Что-то я не помню, где в законах солдатского братства говориться, что можно отжимать у молодых солдат вещи, — ответил я совершенно буднично.

— А кто говорит, «отжимать»? — Удивился сержант. — Конечно, отжимать не надо. Мы такого подхода не разделяем и не уважаем.

С этими словами он бросил ехидные взгляды на старослужащих. Те принялись ухмыляться.

— Ну да. — сдерживая смех сказал один из стариков. — Не разделяем.

— Ну и я ж говорю! — Подтвердил сержант Бодрых. — Короче, смотри какой разговор. Мне тут дослужить осталось каких-то полгода. Через месяц перевожусь на иранскую границу. Потом пойду на гражданку. Надоела мне вся эта армия. Ну а на гражданку, сам понимаешь…

Бодрых многозначительно помолчал, приосанился и выпятил грудь.

— … надо уходить красиво. Что б все как надо. При полном параде, так сказать.

— И?

— Ну вот скажи, на кой ляд тебе такие часы тут красивые? Ты ж их через месяц уговнюкаешь. Ну или вообще сопрут. А может, разобьешь. Разве это дело? А я их сохраню до дембеля. Будут у меня храниться, что называется, в первозданном виде. К парадному кителю ох как подойдут, когда домой поеду.

Не ответив сержанту, я спокойно встал с табурета, свернул и положил на него китель.

— Но я ж не отбираю, — поторопился продолжить сержант. — Я меняюсь! Во!

Он снял с руки и показал мне обсосанные, все в царапинках часы с драным ремешком. Стекло циферблата было исцарапано до такой степени, что рассмотреть время на них — та еще задача.

— Часы крепкие! «Полет»! Я их еще с сержантской школы ношу. Ну и че? Ходят как миленькие, ни разу не подвели! Да и вид хорош! Стекло полернуть и будут как новые!

— Ну вот, полерни, — пожал я плечами. — Да так и езжай на гражданку.

— Ты, че, не понял еще, что такие котлы духу не положены⁈ — Крикнул один из старослужащих.

Я устало выдохнул.

— Тебя как зовут, Сержант? — Спросил я.

Сержант хмыкнул.

— Бодрых Григорий Сергеевич. Будем знакомы, — с явной насмешкой в голосе проговорил он.

— Ну вот и скажи, Бодрых Григорий Сергеевич, почему ты решил на иранскую границу перевестись? Боишься, что пошлют в Афган?

Сержанта чуть не перекосило. По роже его было видно, что он не знает, чего ему делать: злиться или стесняться своей трусости.

Старики за его спиной сконфуженно переглянулись, но один все же спохватился. Это был тот же самый, что уже рыпался на меня: