Онлайн книга «Смертельный дозор»
|
В сушилке клубился табачный дым, он поднимался к потолку и повисал там, становившись похожим на жиденький туманчик. — Саша? — Сказал Стас Алейников и затянулся. — Чего ты там? Заходи. — Ну я пойду… — тихо сказал Вася, — служба. Теперь ему кивнул уже я. Вася ушел, а я зашел в сушилку, закрыл за собой дверь. — А знаете эту? — Спросил Дима Синицын, и затушил бычок в банке от консервов, — сержант, удружи. Дай-ка гитарку. Мартынов передал ему шестиструнную. Димка поудобнее устроился на табурете, положил гитару талией на калено, грифом немного вверх. Тихо заиграл нехитрые аккорды. Я улыбнулся. Прошел и сел на свободный табурет. Под тихую музыку лица пограничников сделались серьезными. Знал я, что не в мелодии дело. Дело в бою, который мы сегодня пережили. И Черепанов, на лбу которого красовалась теперь аккуратная повязка, и суровый Мартынов, и Стасик Алейников — все молчали. Слушали. Только радиста Гамгадзе не было среди них. Грузин, видимо, был занят чем-то по службе. Вдруг Синицын запел тихим, высоковатым, но бархатным голосом: Тревога! Тревога! — Тревожные трубы зовут. Нас очень немного Солдат, что в тревоге живут. Тревога возможна, И служба тревожна. Стоит на границе солдат, Ни шагу вперед, Ни шагу назад. Стоит на границе солдат, Ни шагу вперед, Ни шагу назад. — Конечно, знаем, — рассмеялся Стасик тихо, — это ж с Алого. Ты ее в прошлом месяце услышал, когда мы кино смотрели. Пограничники, даже старшина Черепанов, держащий в еще немного трясущихся пальцах сигарету, рассмеялись. Я улыбнулся. — Так хорошая же! — Заулыбавшись во все тридцать два, возразил Синицын. — Хорошая, — хмыкнул Мартынов. — Дай-ка гитару, — вдруг сказал я, и все погранцы разом уперли в меня свои несколько удивленные взгляды. — А ты что, Сашка, тоже умеешь? — Удивился Синицын. — А вот дай сыграть, и скажешь потом, умею или нет, — с улыбкой ответил я. Синицын поозирался, как бы ожидая одобрения от остальных, и передал мне гитару. Я поудобнее устроил ее на коленях, положил грубоватые пальцы на жесткие струны. Медленно заиграл. Спокойная, немного грустная мелодия зазвучала в сушилке. Лица парней, несколько мгновений назад повеселевшие от шутки Алейникова, вдруг снова немного погрустнели. Взгляды стали задумчивыми и блестящими от каких-то воспоминаний. Потом я тихо запел: Часто ночью она мне приснится, Про нее эту песню споем. Я не только служил на границе, — Она в сердце осталась моем. Где-то за курганами ветром степь ложится, Где-то за барханами райские места. В сердце ты осталась навсегда, граница. Боль моя, душа моя, жизнь и красота… Черепанов затянулся, потом тоже затушил сигарету в банке, поджал дрожащие губы. Ох, каким же я был до границы. Как и сотни фартовых ребят… Уж в кого было точно влюбиться, То уж точно, граница, в тебя. Мне во сне дребезжит коммутатор, Я проснулся — будильник звонит. А мне кажется — снова засада, Где дружок мой осколком убит. Взгляд сержанта Мартынова вдруг заблестел сильнее, чем у остальных. Он поспешил отвернуться. Просто сделал вид, что осматривает свой мокрый бушлат, висевший подальше от прочих, у угла комнаты. Снова где-то сверкают зарницы, И рассвет на заре голубой. Снова, вновь оживают границы, И в дозоре мы снова с тобой… — А эту нет, не слышал, — вздохнул, Синицын, когда я закончил и уставился в одну точку. |