Книга Меж двух огней, страница 130 – Артём Март

— Она говорит, — ответил он спустя некоторое время, — что у нее болит нога.

Я поджал губы, покивал.

— Но не так сильно, — продолжил Алим. — Как когда она застряла в расщелине. Она… Она благодарит тебя за то, что ты освободил ее. Благодарит также, что ты защитил ее от тех злых людей.

Внезапно девочка снова что-то пробормотала. Алим, который хотел было продолжить и даже открыл рот, осёкся. Не произнеся ни слова, глянул на девчонку.

— А еще, — горько сказал он, — ей стыдно за то, что в тот раз она подумала, будто бы ты хочешь причинить ей вред.

Я заметил, что голос Канджиева изменился. Он будто бы стал более хриплым и понизился на полтона.

— Очень мудрые слова для ребенка, — пояснил Алим, заметив в моем взгляде вопрос.

— Ты же понимаешь, Алим. На этой земле дети растут быстро. А она, — я кивнул на девочку, — выросла еще быстрее. Ей пришлось.

Когда я понял, что тяжелое молчание затягивается, то попросил Алима спросить Махваш о том, почему те бандиты не убили ее сразу, когда устроили на меня засаду. Почему они схватили ее, вместо того чтобы расправиться на месте.

Алим спросил. Девочка помрачнела и не ответила.

— Они хотели вернуть тебя к отцу? — снова спросил я через Алима.

Махваш удивилась. Если поначалу она прятала от меня свой взгляд, то теперь уставилась, широко раскрыв большие глаза, казавшиеся размытыми пятнами в темноте.

— Откуда ты знаешь? — спросила она.

И в этом вопросе было больше шока, чем удивления.

Я устало засопел.

— Он обидел тебя, не так ли? — спросил я.

Ответом мне стало молчание.

— Где твоя мама? — снова заговорил я.

Когда Алим перевел ей мои слова, девочка вдруг вздрогнула, отвернулась, даже как-то сжалась.

Она будто бы отстранилась. Огородила себя от нас невидимой, но в то же время непроницаемой стеной безразличия и отстраненности. И эта ее реакция оказалась гораздо красноречивее любых слов.

Беспокойный взгляд Алима перескочил с девочки на меня. Канджиев молчал.

— Я тебя понимаю, Махваш, — сказал я. — Понимаю, потому что и сам терял в этой войне близких людей. Терял товарищей. Одного потерял совсем недавно, вчера ночью.

Девочка пошевелилась, ее плечи вздрогнули.

— Боль утраты ничем не унять, — сказал я, когда Алим негромко, полушепотом перевел ей мои предыдущие слова. — Но можно добиться справедливости. Можно наказать тех, кто поступил с тобой несправедливо, Махваш. И я могу это сделать. И сделаю, если ты мне поможешь.

Алим закончил перевод, и Махваш медленно обернулась.

— Он плохой человек, — сказала она.

— Я знаю, — ответил я, немного помолчав. — И он заслуживает наказания. Но без твоей помощи наказать его я не смогу.

Девочка молчала долго.

В какой-то момент мне стало казаться, что она и вовсе не заговорит. Что вот-вот она неловко встанет и попросит, чтобы Алим увел ее прочь. Что девочка решит закрыться не только от нас, но и от всего мира вообще. Пусть даже и не в земляной норе, как раньше, а лишь под колесом одного из советских БТР.

Но Махваш удивила меня. И заговорила.

— Он бросил нас, когда я пережила свою десятую весну, — сказала она. — Он ушел. А потом вернулся.

Тогда Махваш заговорила. И рассказ ее не был стройным, линейным монологом. Не был историей, которую начинают сначала, а потом движутся к концу.

Девочка говорила отрывисто. Ее слова были образами, краткими, но точными, словно вспышки из памяти. А ее плечи при этом подрагивали. Я видел, как в больших темных глазах девчонки поблескивают слезы.