Книга Позывной: "Дагдар". Часть 1, страница 115 – Артём Март

Ну ничего, это не на долго…

Я подошёл к тумбочке. Открыл верхний ящик. Немного покопался в барахле — старые бумаги, огрызок карандаша, нитки, чьи-то забытые мыльницы — и нащупал маленькое зеркальце. Круглое, карманное, с потёртой жестяной оправой. Кажется, оно валялось тут ещё с тех времён, когда в землянке квартировал какой-то холёный лейтенант и любил перед бритьём разглядывать свою физиономию.

Я хмыкнул и вернулся к койке.

Сел осторожно. Потом взялся за край повязки на лице.

Ткань отлипала от кожи неприятно. Где-то цепляла за подсохшую кровь, где-то тянула шов. Я морщился, шипел, но всё же снял её и поднёс зеркальце к лицу.

Некоторое время просто смотрел.

Шрам оказался не таким уж страшным. Не во всю щёку и не до самой скулы, как мне сначала чудилось. Просто неровная, тёмная, свежезашитая полоска, тянувшаяся от виска, через бровь, вниз, к щеке. Сейчас, на опухшая, красноватая и очагами синяков тут и там, выглядела она скверно. Кожа вокруг припухла, нитки чёрными стежками стягивали кожу грубо, по-полевому. Красоты там не было никакой. Но глаз цел. Морду не развалило. И на том спасибо.

Я чуть повернул голову. Посмотрел сбоку. Потом с другой стороны.

— Ну всё, — пробормотал я себе под нос. — Наташка с ума сойдёт.

Сказал и сам усмехнулся. Криво, одними губами. Тут же потянуло шов, и усмешка вышла боком. Пришлось перестать.

Я ещё раз поглядел на своё отражение. На чужое, будто бы постаревшее лицо. На припухлую щёку. На светлую, отросшую и загустевшую щетину. На глаз, который смотрел жёстко и как-то не очень по-больничному.

Нет. С таким лицом по лазаретам не валяются.

Я осторожно вернул повязку на место. Повязал, как смог. Не так ровно, как Чума, конечно, но сойдёт. Как раз в этот момент в дверь постучали. Кулаком, по-солдатски.

Я поднял голову.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в землянку, пригнувшись в проёме, вошёл Громила.

Он прикрыл за собой дверь и остановился у порога. Несколько секунд смотрел на меня, будто сравнивал с тем, что видел вчера. Или позавчера. Или в первый день нашего с ним знакомства на полевой кухне.

— Ну что, товарищ прапорщик? — сказал он наконец. Голос у него был низкий, глуховатый. — Как себя чувствуете?

Я отложил зеркальце на тумбочку.

— Нормально.

Он хмыкнул. Не поверил, видать. Скользнул взглядом по моей повязке, по тому, как я сидел — ровно, но сдержанно, чтобы лишний раз не тревожить бок. Потом прошёл внутрь, тяжело ступая, и встал у стола.

— Ага, — протянул он. — По вам видно.

— Ты чего пришёл? Пожалеть меня?

— Вот ещё, — фыркнул Громила. — Было б кого.

Сказал грубо, как всегда. Но при этом уголок его рта дёрнулся. Да и взгляд сразу стал чуть мягче. В другое время он, может, добавил бы ещё что-нибудь едкое. Сейчас не стал.

Некоторое время мы молчали.

Потом он спросил:

— Идти готовы?

Я поднял на него глаза.

Вопрос был задан как будто между делом. Простенько. Будто он спрашивал, выйду ли я на плац перекурить.

— А ты? — ответил я с улыбкой.

Хохотнул, низко, гортанно. Потом посерьзнел.

— Переход-то сдюжите? — проговорил он уже тише. — Идти, как ни как, не два шага. Несколько километров.

Я не ответил сразу. Медленно поднялся с койки. Бок неприятно напомнил о себе, но терпимо. Я расправил плечи, переждал секунду, чтобы тело не качнуло, и только потом сказал: