Книга Время, вперед!, страница 35 – Артём Март

Выздоравливай быстрее. Береги себя. И, пожалуйста, напиши мне ответ как можно скорее. Я переживаю. Очень жду твоего письма.

Твой брат, Паша.

p. s. Если сможешь, передай привет Громиле, Горохову и Фоксу. Я часто их вспоминаю. Они настоящие мужики.

* * *

Следующие три дня пролетели быстро.

Врач, видя моё упорство, разрешил ходить по коридору — с сопровождением. Но медсестрички нередко были заняты, и я выходил один.

На это Нина с Настей ворчали, грозились пожаловаться Сергею Сергеевичу, но не жаловались. Понимали, что удержать меня не смогут. И, кажется, злились на себя за это.

Все эти дни я ходил по коридору и считал шаги.

Сначала — до первого поворота. На следующий день — до второго. Ещё через день — до окна, за которым виднелся больничный двор.

Ноги уже не дрожали так, как в первый раз. Боль в боку из острой превратилась в тупую и совсем терпимую. Она напоминала о себе при каждом вдохе, но уже не заставляла останавливаться. Тело оживало, как застоявшийся механизм, в который снова залили масло.

Вот и сегодня, после ужина, я снова вышел в коридор. Шёл медленно, но не потому, что не мог быстрее. Просто учился заново чувствовать равновесие.

Стена под ладонью была холодной и шершавой. Пахло хлоркой, остывшей едой и сухим больничным бельём.

Где-то за спиной скрипнула дверь палаты. Это был Родион. Он быстро опередил меня и завернул в туалет. После того случая он перестал лезть, но взгляд у него стал ещё более тяжёлый. Злой, как у голодного пса.

Да и остальные парни от него как-то отдалились. Кажется, это злило его ещё сильнее.

Сегодня я дошёл до лестничной площадки. Остановился у перил, перевёл дыхание. Сердце билось ровно, без прежних перебоев, хотя после комы я всё ещё не доверял ему до конца. А вот особых симптомов зависимости не чувствовалось.

Может, так происходило потому, что я и так чувствовал себя ослабшим после ранения, симптомы эти просто терялись на фоне общего состояния моего здоровья.

Я положил ладонь на перила и посмотрел вниз, в пролёт. Тусклый свет лампы на стене дрожал, и по стенам ползли тени.

И тут я услышал голоса.

Где-то этажом ниже, за поворотом, гоготали. Смех был грубый и какой-то развязный. Ему вторил второй, третий. Сквозь этот гогот пробился женский голос. Я узнал его сразу.

— Пусти, — сказала Нина. Твёрдо, но в голосе слышалось напряжение.

— Да ладно тебе, чего ты ломаешься? — прогудел один из парней. — Мы ж к тебе с открытым сердцем. А ты?

— Руку убери! А то я пожалуюсь!

— Что? — встрял второй. — Пожалуешься? Так мы тоже раненые. Нам просто внимание нужно!

Они засмеялись. Потом что-то звякнуло, будто металлическая тележка задела стену. Кажется, Нина пыталась уйти, но ей не дали.

Я стоял, сжимая перила. Боль в боку отступила. Я перестал её чувствовать. Вместо неё пришла холодная, спокойная сосредоточенность на задаче. Такая, какая бывает в бою.

Я развернулся и сделал шаг к лестнице. Потом ещё один. Дыхание выровнялось. Тело слушалось хорошо. Пусть и не так, как раньше.

Голоса внизу не стихали. Кто-то из парней снова загоготал.

И тогда я пошёл вниз по лестнице.

Я спускался по лестнице, держась за перила.

Каждый шаг отдавался в боку тупой, ноющей болью, дыхание участилось. Сердце колотилось в висках.

Внизу, за поворотом лестничного пролета, голоса становились всё громче, и я заставил себя выпрямиться и приосаниться. Успокоил собственное дыхание. Расправил плечи, насколько позволяла повязка.