Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 137 – Алексей Махров

Первая страница шла медленно, потому что рука ещё привыкала к ритму. Заголовок получился строгий, без украшательства: «Записка лейтенанта Вернера Шварца о декабрьских боях под Ярцево и общих выводах из них». Ниже — первая часть: «Виденное лично». Я переносил строки из черновика внимательно, не задерживаясь на смысле дольше необходимого, но смысл всё равно цеплялся за меня на каждом абзаце. Мороз не был единственной причиной. Холод усилил все трудности, но не создал их из ничего. Часть может числиться устойчивой и одновременно терять способность выполнить следующий приказ. Противник способен дольше, чем ожидалось, сохранять активность при условиях, которые для наших частей уже становятся причиной резкого падения боеспособности. Младший офицер не всегда сообщает наверх о настоящей усталости части, потому что боится, что его сочтут человеком, ищущим оправдание для неисполнения приказа.

Я не менял этих фраз. Только переносил. Ровно, спокойно, без помарок. В этом тоже была проверка: не увлечься, не начать заново думать там, где уже принято решение, не менять черновик, потому что сомнение иногда хуже исходной ошибки. Вальзам–Йорг получит не идеальную правду и не лучшую возможную записку. Он получит текст, который мог написать молодой фронтовой лейтенант, достаточно наблюдательный, чтобы заинтересовать штабного генерала, и достаточно ограниченный собственной службой, чтобы не выглядеть человеком, знающим больше положенного.

Когда первая страница была готова, я осторожно отложил её вправо, подальше от локтя, чтобы чернила спокойно просохли. За окном хлопнула дверь автомобиля, звук вышел резким, и на мгновение мне показалось, что это щёлкнул затвор. Я поднял глаза, посмотрел на окно, заставил себя медленно вдохнуть и вернулся ко второй странице. В комнате пахло чернилами, холодной пылью, и кожей папки. Иногда под окном проезжала машина, и низкий звук мотора проходил через стены, как напоминание о том, что я всё так же нахожусь в оккупированном городе, где опасность может стать реальной в любой момент.

Вторая часть называлась «Повторявшееся на разных участках». Здесь почерк сам собой становился чуть строже, как будто рука подчинялась не только мне, но и тону текста. Одинаковые значки на карте могут скрывать разное состояние частей. Младший командир раньше штаба замечает, когда часть сохраняет положение, но теряет способность выполнять следующий приказ. Рапорты запаздывают, приказы приходят к обстановке вчерашнего дня, дороги на карте не соответствуют дорогам под колёсами. Всё это было верно и для немецкой армии, и для любой армии, которая слишком долго верит, что карта обязана подчиняться приказу. Но Шварц не писал о любой армии. Он писал о своей, и именно поэтому текст должен был резать аккуратно, не превращаясь в обвинительный акт.

Третью страницу я начал только после того, как встал, размял пальцы и немного прошёлся по комнате. Не из–за усталости, а чтобы не дать руке сбиться. Чистописание требует почти того же, что точная стрельба: дыхание, темп, положение корпуса, отсутствие лишнего напряжения. Я вернулся к столу, проверил, не расплылась ли первая страница, и продолжил. «Действия русских, недооценённые нами». Эта часть была самой неприятной. Каждый раз, когда на бумаге появлялось слово «противник», внутри что–то едва заметно сопротивлялось. Но это сопротивление оставалось внутри. Снаружи на лист ложилась ровная немецкая строка, где русские не были своими, не были правыми, не были людьми, за которых мне больно и страшно. Они были опасным врагом, который просачивается через лес и овраги, перерезает связь, бьёт по обозам, использует немецкие привычки против немцев и слишком долго сохраняет активность там, где его давно списали бы по всем расчётам.