Онлайн книга «Игра переходит в эндшпиль»
|
Офицеры замерли. Формально они не подчинялись Корфу, но спорить со спецпредставителем РСХА — себе дороже. Гауптман Шольц послушно кивнул: — Так точно, герр штурмбанфюрер. Я лично прослежу. Корф в последний раз обвёл комнату взглядом, задержался на мгновение на мне, но ничего не сказал. Затем, не прощаясь, направился к выходу, задев плечом косяк. Краузе захлопнул папку и последовал за ним. Уже на пороге Корф обернулся и негромко, но внушительно бросил через плечо: — Шварц, завтра я вызову вас для беседы. Будьте готовы. Глава 5 Глава 5 10 февраля 1942 года Утро Пробуждение было странным — тихим, спокойным, без привычного уже ощущения опасности, которая сжимает горло холодной ладонью. Я открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в белый потолок, не понимая, где нахожусь. Потом память услужливо подбросила картинки вчерашнего вечера: рукопашная, перестрелка, трупы, трупы, трупы, кровавые лужи, ухмылочка Корфа, бледное лицо Пети на заднем сиденье «Хорьха». Я сел на кровати и осмотрелся. Комната была небольшой, но обставленной с той добротной, тяжёлой роскошью, которая была характерна для квартир высокопоставленных советских чиновников. Широкая кровать с резной деревянной спинкой, массивный платяной шкаф, плотные бархатные шторы на окне. Я встал с кровати и прошёл в просторную гостиную с кожаным диваном и парой кресел вокруг низкого столика. На полу лежал толстый ковёр, приглушающий шаги. На стенах виднелись пустые прямоугольники от снятых фотографий. В небольшой чистой кухнеобнаружил блестящий новенький примус, белую эмалированную раковину с большим медным краном, деревянные полки с чистой посудой. А еще здесь было центральное отопление. Чугунные радиаторы под окнами мерно пощёлкивали, распространяя сухое, приятное тепло. Не нужно было возиться с дровами, растапливать печь, ждать, пока прогреется вода в титане. Цивилизация! Квартира явно принадлежала до войны какому–то секретарю Горкома и сейчас предназначалась для размещения высоких немецких чинов. Я вспомнил, как около полуночи лейтенант Леман вёз меня на служебном «Опеле» по ночному Минску. Всю дорогу он брюзжал — монотонно, безостановочно, как заевшая грампластинка. Я слушал его вполуха и молча кивал. Лемана это, кажется, устраивало — ему нужен был не собеседник, а благодарный слушатель. — Второй раз за неделю меня среди ночи по тревоге подняли, — бубнил он, не отрывая взгляда от дороги. — У меня давление, мне нельзя такие нагрузки. Я, между прочим, выслужился ещё при кайзере. В шестнадцатом году ефрейтором начинал, на Западном фронте. Потом унтер–офицер, Железный крест, ранение под Верденом — осколок в бедре, до сих пор к непогоде ноет. Списали. В тридцать девятом, когда началась польская кампания, призвали из резерва и присвоили лейтенантское звание за выслугу лет. Мог бы уже гауптманом быть, а то и майором. Но характер у меня, знаете ли, неуживчивый. А начальство этого не любит. Вот и сижу в комендатуре на бумажной работе. Я поддакнул что–то неопределённое, и Леман, удовлетворённый моим сочувствием, продолжил бубнить что–то про нахальных юнцов и коллег, которые не понимают настоящей работы. За оставшуюся часть пути он обругал всё и всех, даже зиму и снег. Квартира, которую он мне предоставил, располагалась в новом доме на углу Фридрихштрассе и Красной — в особо охраняемом районе, где селилось преимущественно немецкое командование. Подъезд был чистым, лестница — широкой, с коваными перилами. Дверь в квартиру — массивная, дубовая, с новеньким замком. |