Книга Приступить к ликвидации!, страница 102 – Алексей Махров

— Добрый вечер, герр Ланге, — сказал тот, что слева, и его голос прозвучал с той особой почтительностью швейцара, которую можно купить только хорошими чаевыми.

Павленко, ответив им легким кивком, прошел внутрь. Я двинулся следом, чувствуя на себе их удивленные взгляды — что забыл молодой лейтенант среди генералов?

За дверями оказался просторный вестибюль, где нас встретил немолодой, низкорослый и коренастый фельдфебель с цепкими глазами и тяжелой челюстью — видимо, местный «метрдотель». Он щелкнул каблуками, глядя на Павленко, но Игнат величественно, как флагманский линкор, «проплыл» мимо, не удостоив «цербера» даже взглядом, и фельдфебель обратился ко мне:

— Герр лейтенант, сдайте ваше оружие.

Я, сделав вид, что не слышу, втянул ноздрями теплый, пахнущий паркетным воском и дорогим табаком воздух и неторопливо, с достоинством, огляделся. Пол блестел так, что в нем отражались лампы под высоким потолком. Слева, за массивной дубовой стойкой, стоял гардеробщик — пожилой немец с аккуратными седыми усами в черной тужурке с медными пуговицами. Павленко, не останавливаясь, сбросил пальто ему на руки, небрежно сунул шапку и перчатки, а потом в ладонь служителя скользнула крупная купюра.

— Отдайте пистолет, Шварц, здесь так принято! — повернувшись ко мне, сказал Игнат. — Не волнуйтесь, безопасность «Паласа» — высочайшая!

Я кивнул, расстегнул кобуру, достал мое «штатное» оружие — «Парабеллум» «Р–08». Фельдфебель бережно принял пистолет, проверил предохранитель, повесил на крючок внутри большого шкафа, спрятанного за портьерой у гардеробной стойки — я заметил, что там уже висело почти три десятка разномастных «стволов» — от карманных «Маузеров М1910» до компактных «Вальтеров РРК» и «Браунингов–1906». Естественно, что обыскивать меня никто не стал (кто бы посмел лапать немецкого офицера!), и «Браунинг Хай Пауэр» так и остался лежать в кармане брюк.

Я передал гардеробщику шинель и фуражку, положил на стойку пять марок — намного скромнее, чем Павленко, но достаточно, чтобы меня запомнили как щедрого гостя.

Мы прошли в следующий зал, и я остановился, стараясь не выдать своего изумления. Это было фойе бывшего Дома культуры комсостава — довольно большой зал с колоннами вдоль стен, украшенными лепными капителями, и расположенными между ними арочными окнами. Но немцы умудрились превратить строгое официальное помещение в некое подобие «английского клуба» или холла фешенебельной гостиницы — окна затянули тяжелыми коричневыми шторами, а на всем пространстве пола установили пухлые кожаные кресла и небольшие круглые столики. С высокого потолка свисала массивная люстра с хрустальными подвесками, и ее свет дробился на тысячи мелких бликов, рассыпая золотые «зайчики» по погонам «тусующихся» здесь немецких офицеров. Фрицев было несколько десятков — в фойе стоял гул голосов, хотя присутствующие говорили негромко.

Звучала негромкая музыка — вальс Шуберта — в углу играл небольшой оркестрик, состоящий из пианиста, скрипача и виолончелиста. Официанты во фраках разносили подносы с бокалами. За несколькими столиками сидели женщины — я насчитал четверых, все в мехах, все с идеальной укладкой, все с брильянтами, которые отражали свет люстры. Одна из них, ярко накрашенная блондинка лет тридцати, в собольей шубе, накинутой на плечи, смеялась чему–то, запрокинув голову, и брильянтовое колье дрожало на ее шее, словно капли утренней росы. Все это выглядело как декорация к спектаклю — слишком роскошно, слишком нарочито, словно немцы пытались доказать самим себе, что они здесь всерьез и надолго.