Книга Приступить к ликвидации!, страница 78 – Алексей Махров

Первым делом я подобрал с пола и отряхнул от налипшего снега свою фуражку, улетевшую в сторону после первого удара. Было бы обидно потерять столь ценное недавнее приобретение. Напялив головной убор, я подошел к трупу врага. Мертенс лежал, широко раскинув руки, его голова была неестественно запрокинута, глаза открыты и смотрели в низкий потолок.

Я обыскал его карманы. Документы — стандартная немецкая солдатская книжка, удостоверение личности сотрудника Абвера в твердом переплете, карточка из толстого картона — пропуск–«вездеход», какие–то бумаги, сложенные вчетверо. Кошелек с деньгами, навскидку около двух сотен рейхсмарок. Берем, пригодится. Обыскав труп, я выпрямился и огляделся еще раз, более внимательно и, так сказать, «предметно» — с вопросом «куда засунуть тело?»

Тащить на улицу — бессмысленно — там, хоть и редкие фонари, но неподалеку вход в бордель, куда прямо сейчас стекаются со всех окрестных кабаков «голодные» самцы. Значит, во двор!

Я схватил мертвого фельдфебеля за воротник шинели и поволок во двор. И едва успел выбраться из подворотни и завернуть за угол, как по уличному тротуару мимо входа прошла небольшая компания гогочущих фрицев.

Двор оказался завален высокими, чуть ли не по грудь сугробами. В которых были пробиты всего две канавы–тропинки — к тому самому флигелю, на крыльце которого горел слабенький фонарь и к дровяному сараю у забора. Интересно, в этом флигеле кто–то живет? Наверное — иначе зачем повесили фонарик на козырьке и расчистили дорожку. Могли ли здешние обитатели слышать последний крик Мертенса? Сомнительно. Да и вряд ли кто–то высунется ночью, чтобы проверить что происходит — через пять минут начнется комендантский час.

Я подошел к дверям флигеля, прислушался. Тишина. Ни звука. Затем посмотрел на окна многоэтажного дома. Ни одна занавеска ни колыхнулась, никто не зажег свет. Все спят. Или делают вид, что спят.

Я быстро выкопал в самом большом сугробе, образовавшемся в дальнем углу двора, неглубокую яму и запихнул туда труп Мертенса. Закидал его снегом, выровнял, отошел на пару шагов, осмотрел импровизированную могилу. Вроде бы всё ровно. Ну, почти…

Я поднял голову, посмотрел на небо. Низкие тучи, ни звезд, ни луны. Снегопад прекратился, но ветер усилился, поднимая снежную крупу, заметая следы. К утру тут будет ровная белая нетронутая поверхность. И поганого фашиста найдут только месяца через полтора. Риск, конечно, оставался — вдруг кто–нибудь особо наблюдательный заметит неладное. Но другого выхода нет.

Я глубоко вздохнул, выровнял на голове фуражку, поправил ремень с кобурой, стряхнул снег с рукава шинели, и двинулся к выходу из подворотни. На улице было пустынно. Из дверей «Варьете» доносилась приглушенная музыка — видимо, началось представление на сцене. Не стоит опаздывать и пропускать культурную программу — я ускорил шаги.

Едва я толкнул дверь кабаре, как в лицо мне ударил «чад кутежа» — теплый, спертый воздух, пропитанный запахами перегара, табачного дыма, пота, дешевых духов. От этого могучего «амбрэ» мозг сразу переключился в другой режим.

У входа стояли две девушки–хостес, блондинка и рыжая, в немецких национальных платьях с ярко накрашенными кукольными личиками. Однако усталые глаза и едва заметные под слоем «штукатурки» морщинки выдавали в них сильно побитых жизнью дам предбальзаковского возраста. Как написал классик: «молодая была немолода».