Книга Битва за Москву, страница 68 – Алексей Махров

Я открыл глаза и увидел только темноту. Абсолютную, черную, густую, как деготь. Ослеп? Мысль ударила, как обухом. Но в следующее мгновение разум взял верх над животным ужасом. Я сообразил, что лежу на бетонном полу, покрытом слоем липкой вонючей грязи. Руки были вывернуты за спину и скованы наручниками. Холодный металл впивался в запястья с такой силой, что кисти уже почти не чувствовались. Я перекатился на бок, с трудом оторвав щеку от мерзкого пола, а потом попытался сесть. Процесс был мучительным — каждое движение отзывалось болью в старой ране, и вдобавок на меня немедленно накинулся сильный холод — пропитанная влагой униформа совершенно не грела.

И только приняв сидячее положение, и успокоив дыхание, я увидел свет — на уровне пола, прямо передо мной, желтела узкая полоска — в соседнем помещении горела керосиновая лампа. Я прислушался, но сначала не уловил никаких звуков, кроме звона в ушах — симптома сотрясения мозга. Однако постепенно начал улавливать фоновые шумы: где–то очень далеко, за стенами здания, на улице, гудели моторы — несколько штук, разной тональности.

Когда глаза привыкли в слабому свету, я понял, что меня бросили в небольшую камеру без окон, скорее всего в подвале. Добравшись до стены, я навалился на нее спиной и замер, трясясь от холода, пытаясь вспомнить последние мгновения перед потерей сознания. Перед мысленным взором проплыли четкие образы: окровавленное, искаженное страхом, лицо фон Вондерера, удивление на собачьей морде фельдфебеля, последний взгляд и движение губ моей прабабушки.

Снова накатила лютая злоба и тоска. В горле словно ком застрял, и я с трудом, закусив губу до крови, сделал новый вдох. Рано мне умирать. Не сейчас. Не здесь. Я должен был выжить. Ради нее. Ради всех, кто надеялся на меня. Я не имел права сломаться в этой вонючей, ледяной клетке.

За дверью послышались шаги. Тяжелые, неторопливые, размеренные. По коридору к моей камере подошли два человека. Мои чувства обострились настолько, что я услышал шипение зажигалки, а затем в щель потянуло дымом дешевого табака.

— Эх, как хорошо на улице — наконец-то солнышко появилось! А что за переполох был утром, Гюнтер? — спросил по–немецки немолодой мужчина с заметным баварским акцентом.

— Парни из ночной смены сказали, что мы с тобой, Карл, проспали настоящее представление! — хихикнув, ответил второй хрипловатым молодым голосом. И добавил с явным сарказмом: — Майор получил тяжёлое ранение в бою с одной из пленниц!

— Серьезно? Сильно пострадал? — хохотнув, уточнил баварец.

— Сумасшедшая баба обглодала ему лицо! — насмешливо сказал Гюнтер. — Говорят, что майор использовал новые методы допроса, а пленница сорвалась и бросилась на него.

— И что дальше? — с интересом спросил баварец.

— Бабу пристрелили на месте. Майора увезли в госпиталь, с ним укатил этот кастрат, фельдфебель Беккер, — ответил Гюнтер. — Теперь у нас снова за старшего оберлейтенант Вайс.

— Честно говоря, Гюнтер, я даже рад, что этот засранец отсюда убрался, — медленно произнес баварец. — Он всех тут достал своими «берлинскими манерами». Прикатил на всё готовенькое, когда мы уже захватили русский штаб и начал свои порядки наводить. Нервы трепать из–за каждой бумажки.

— Тс–с, тише, Карл, — сказал Гюнтер. — Стены имеют уши.