Книга Мировая история риса. Белые деньги. Социально-политическое путешествие по рисовым полям, страница 61 – Франческа Грациоли

И вот перед нами щель. Обычное отверстие в стене, чуть шире, чем нужно, чтобы пройти среднестатистическому человеку. Издалека оно выглядит как обычное окно, выходящее на океан. Но, приближаясь, мы видим табличку: Porte du Non-Retour. Дверь в один конец. Рабы проходили через нее перед погрузкой на корабли. Здесь в последний раз прощались с родной землей и отдавали себя в руки неизвестности.

Для тех, кто пережил трансатлантическую работорговлю, этот процесс стал настоящей проверкой на человечность. Продажа на аукционе, смена имен, ограничение свободы передвижения, принуждение к труду, постоянное физическое и психологическое насилие – все это сопровождало рабов на их пути через океан.

Впервые я увидела хлопок не в поле, а в интерьере своего дома – в букете сухих цветов, который принесла моя подруга Роберта. Как всегда, она опережала алгоритмы: через несколько месяцев моя лента в соцсетях заполнилась подобными букетами.

Это был не букет свежих цветов, а переплетение веточек эвкалипта и мягких коконов, заключенных в древесную оболочку. И все это хлопок. Хлопковые плантации были одним из основных мест, куда привозили новых рабов. Так же, как и остролистные просторы сахарного тростника на Карибах. Сахар и хлопок. Два вида сырья, которые стали основой имперского и капиталистического развития Запада.

Заросший хлопок собирали голыми руками и грузили на корабли, отправляющиеся в Англию. Там он обретал новую форму в механических ткацких станках фабрик Ливерпуля и Манчестера, который за свой вклад в глобальное производство текстиля получил прозвище Хлопкополис (англ. Cottonopolis). А сахар, некогда восхитительный продукт Ближнего Востока, теперь растворялся в чашках пролетариата.

Благодаря колониям сахар стал дешевле, и его начали добавлять в чай и кофе – тонизирующие напитки, которые могли повысить производительность труда рабочих. В отличие от джина, который, напротив, притуплял сознание. Так возникла странная метаболическая связь между потомками тех, кого изгнали из деревень во времена появления первых заборов, и рабами, истощенными на плантациях за тысячи километров от дома.

Сидни Минц^[123] в своей книге «Сладости и власть»^[124] с удивительной точностью и сочувствием воссоздал эту историческую связь между теми, кто подвергался эксплуатации на сахарных плантациях, и теми, кто работал под надзором на промышленных предприятиях Севера. Люди разные, а судьба одна. Лишение возможности контролировать средства производства.

Из этого двойного разрыва, по всей видимости, и произошло первоначальное накопление капитала. Иногда то, что поддерживает целую историческую конструкцию, является невидимым. Но становится фундаментом, на котором она стоит. Под сахаром и хлопком тихо течет другой поток – поток риса.

Дворцы с резными балконами, бальные залы, наполненные шелками и ароматами, серебряные блюда с креветками и дичью – все это было частью жизни города, который гордился своей элегантностью и космополитизмом. Здесь выходили газеты и работали литературные кафе. Но это не Лондон и не Париж. Мы в Чарльстоне – столице Южной Каролины, достигшей пика своего развития в XVIII–XIX веках.

Но стоит только выйти за пределы города, сразу видишь пейзажи, которые колеблются между жизнью и загниванием: болота, кипящие под слабым солнцем, скелетообразные деревья, покрытые лишайниками, полузатопленные грязные бараки. Для городской белой буржуазии источник благополучия был лишь один – рис Carolina Gold.