Книга Линия иной судьбы 4, страница 17 – Дмитрий Соловей

Игнатов закончил речь и отступил назад, к военным. Гробы, накрыли алыми полотнищами, заиграл оркестр. Процессия медленно двинулась по улице Красной на север, в сторону Всесвятского кладбища.

Кстати, кладбище это расположено пока на окраине города. Через полвека оно окажется почти в самом центре. Несмотря на это, городские власти по какой-то причине закроют на него глаза, не будут выделять средств на реконструкцию и поддержание порядка. Благоустраивать и как-то следить будут лишь за незначительной частью — той, куда сейчас везут гробы с телами братьев Игнатовых.

На остальной территории кладбища будет полный разгром и запустение. Протоптанные тропинки сохранятся к могилам известных людей или к тем, с которыми связаны какие-то мистические истории. Как, например, к могиле «ведьмы» Марфы Турищевой.

Её памятник в виде античного алтаря, спроектированный сыном-инженером, переживёт и советскую власть, и вандалов. Будущие поколения станут уверять, будто на посмертной фотографии Марфы кто-то специально выколол глаза, чтобы избавиться от её «тяжёлого взгляда», а у подножия монумента по ночам будут оставлять странные подношения и записки с оккультными просьбами.

По Краснодару конца двадцатого века поползёт слух о том, что раз в год, в день своей смерти, Марфа Турищева на короткое время покидает могилу. Масла в огонь суеверий подольют городские легенды, обратившие внимание на то, что на табличке выбита дата смерти — 19 марта 1912 года, но нет даты рождения.

Но сейчас, весной пятьдесят шестого, до этих суеверий никому нет дела. Марфа Турищева никому не интересна, её надгробие выглядит крепким и новым. Я помнил этот район города совсем другим.

В этой временной точке, на углу Северной и Красной, ещё не было привычного мемориального комплекса, не горел Вечный огонь. Вместо величественной площади Павших Героев я видел лишь невысокие домики, покосившиеся заборы да деревья.

После окончания печальной церемонии мы с Васькой пошли домой пешком.

— Слушай, Вась, — повернулся я к другу, шагавшему рядом в расстёгнутом пальто. — Я тут планы на лето прикидываю. В августе собираюсь рвануть в Москву, машину покупать. Может, со мной махнёшь? Столицу посмотришь, обкатаем ласточку по дороге назад.

У Васьки аж глаза округлились. Не говорил я ему об этой своей идее. Как-то к слову не пришлось. И, похоже, ошарашил его.

— За машиной в Москву? В августе? — переспросил он. — Хадыжа, ты с луны свалился? Да кто ж меня отпустит-то?

— А в чём проблема? Ты же на ЗИПе уже с прошлого июля пашешь, год аккурат стукнет. По закону отпуск положен.

— Положен-то положен, — Васька вздохнул и снова зашагал по тротуару, поддавая носком ботинка мелкий камешек. — Только ты не забывай, что я в заводской лаборатории единственный молодой химик-технолог на подхвате. У нас в ЦЗЛ график отпусков — это святое, людей не хватает. Всё лето лаборантки по очереди в отпуска рвутся, у них дети. Заведующий мне ясно дал понять: хорошо если в ноябре две недели выгрызу. К тому же у меня в КИППе в июне сессия вечерняя. Я из-за этих экзаменов и учебного отпуска на заводе и так всем костью в горле торчу — анализы лаков и гальваники на меня вечно сваливают, а я на лекции бегу. Если я ещё и в июле заявлением на обычный отпуск махать начну, меня парторг живьём съест. В лабе работа встанет, понимаешь?