Книга Линия иной судьбы 4, страница 24 – Дмитрий Соловей

Неожиданно я краем глаза заметил среди камней что-то совсем неуместное. Сначала показалось — просто кусок старого железа. Потом я увидел округлую обгоревшую деталь, дальше — рваный лист металла, наполовину ушедший в землю.

— Гляди-ка, Валь, — обратил Медведь внимание на то же самое. — Это же наш. Самолёт.

Мы подошли ближе. Прямо в камнях, наполовину заросшие дикой ежевикой и молодой майской травой, покоились остатки фюзеляжа, обрывки крыльев с едва различимыми, выцветшими контурами красных звёзд и тяжёлая стальная стойка шасси с кусками обгорелой резины.

Семён Игнатьевич подошёл, молча снял свою припылённую фуражку и положил руку на погнутую лопасть винта. Весь наш шумный курс затих за секунду.

— Из 650-го ночного легкобомбардировочного полка, ребята, — пояснил физрук. — В сорок третьем здесь один экипаж погиб. Шли на боевое задание, машину, видать, немцы подбили, и она рухнула на склон. Так тут и остались…

Через четверть часа, когда народ отдохнул и налюбовался видами, он снова вернулся к обсуждению туристических секций. Медведь начал увлечённо расспрашивать Семёна Игнатьевича про нормативы, а я отошёл в сторонку. Не интересовало меня от слова совсем. Безусловно, в это время спорт — колоссальный социальный лифт. Получив КМС по альпинизму, Медведь получит дополнительные возможности: поездки на Кавказ, соревнования, спортивные сборы и прочие блага, которые для обычного студента были совсем не лишними.

У Ивана Михайлова был свой путь — понятный, надёжный и сытый по советским меркам. А у меня — свой. И если Иван собирался карабкаться по горам, то мне предстояло карабкаться по лестнице ведущей на другие высоты.

Наступил июнь, превративший мою жизнь в сплошной марафон из зачётов, экзаменов и бессонных ночей. Я сдавал экстерном сессию сразу за второй курс, чтобы в сентябре выйти на третий.

Почву для этого подготовил заранее. Ещё зимой я закрыл технический английский и начертательную геометрию, историю КПСС, математику и неорганическую химию. Собственно, с теми предметами, что я изучал в техникуме, проблем не возникло. Хорошо иметь «взрослые мозги» и не лениться. Да и база техникума основательно мне помогла.

В день, когда я сдавал последний экзамен по ПАХТу, в коридоре у кафедры меня перехватила Сидоркина. Комсорг стояла, прижав к груди стопку ведомостей первого курса, и явно с трудом сдерживала возмущение.

— Жериков, это правда? — задала она странный вопрос. — Декан лично подписал приказ? Ты что, с сентября на третьем курсе?

— Правда, Аня, — не стал я скрывать.

— Но как так можно?! — Сидоркина аж задохнулась от праведного гнева. — Коллектив первого курса только-только сплотился в походе! Мы на тебя рассчитывали, планировали привлечь к общественной работе, а ты… Ты просто индивидуалист, Жериков! Оторвался от коллектива, выбил себе особые условия! О науке он думает! А как же комсомольская сознательность? Как же товарищи? Декан вообще понимает, что рушит воспитательную работу на курсе?!

Я посмотрел на её пылающие щёки и искреннее, глубокое непонимание в глазах. Даже не злился на эту комсомолку. Для Анны мир делился на чёрное и белое, правильное и неправильное. Никаких полутонов эта девочка не знала.

Да и откуда им было взяться, полутонам? Сидоркина была из той категории советских детей, чьё детство прошло тихо и спокойно. Хорошая, правильная семья. Её отца сталинские репрессии тридцатых годов обошли стороной. В сорок первом он ушёл на фронт, но не сгинул, а прошёл войну достойно, вернувшись домой с орденами. Сама Анечка жила глубоко в тылу. Она не знала, что такое просыпаться от воя сирен под бомбёжками, не мыкалась неделями в завшивевших эшелонах, не слышала презрительное в спину: «Эвакуированные».