Книга Линия иной судьбы 3, страница 45 – Дмитрий Соловей

— Парни, идём по домам, берём топоры или колуны и возвращаемся со своим инструментом, — принял я решение. — Дрова нужны. Шевченко, предупреди директора: мы за инструментами.

Васька после этих слов медленно сполз по обледенелой стене вестибюля.

— Хадыжа… — прошептал он. — Ну что за невезение!

Дорога обратно на Калинина превратилась в сплошное преодоление. Ветер сносил с ног, швыряя в лицо колючую ледяную крупу, и в этом белом крошеве очертания домов казались призрачными, размытыми. Из-за заносов нам пришлось сойти с заметённого тротуара и идти след в след прямо по укатанной до зеркального блеска трамвайной колее.

На углу Кооперативного рынка из морозного марева нам навстречу вышли трое. Нас они заметили сразу. Васька рядом со мной мгновенно напрягся — парень с Дубинки нутром почуял опасность.

Это были «бериевские выкормыши» — амнистированные уркаганы, заполонившие Краснодар ещё прошлым летом. Но сейчас от их былой блатной спеси, которой они щеголяли в тёплые августовские вечера, не осталось и следа. Выглядели они как побитые псы. Уехать из города они не могли — поезда стояли, заваленные снегом прямо в степи. Вот и выживали здесь, как умели.

Один из них, в натянутой по самые уши грязной кепке-малопорке, в куцем, явно с чужого плеча женском пальто, подпоясанном обрывком телефонного провода, сделал шаг вперёд. Его пальцы, сине-багровые от жестокого мороза, сжимали кусок ржавой арматуры.

Насчёт финки он, похоже, даже не думал: удержать гладкую костяную рукоять голыми руками на таком морозе было физически невозможно.

— Слышь, студенты… — прохрипел он.

Его зубы выбивали дробь, а из разбитых, потрескавшихся губ сочилась и тут же замерзала тёмная сукровица.

— Махорка есть? Или спички? Дай… подкурить… Сука, околеваем.

В его глазах не было прежней уголовной дерзости.

Васька молча полез в карман ватника, достал коробку спичек и протянул урке. Тот попытался схватить её, но окоченевшие, непослушные пальцы подвели — коробка выскользнула и упала в сугроб.

Бандит зарычал, опускаясь на колени и пытаясь выковырять спички из рыхлого снега.

— Рвём отсюда, Валя, — одними губами шепнул Татаринов, дёргая меня за рукав.

Мы прибавили шагу, почти побежали, оставляя позади троих замерзающих людей.

Генерал Мороз в эту пятницу сработал куда чище и беспощаднее любого уголовного розыска, загнав весь криминалитет по щелям и заставив его думать уже не о грабежах, а о том, как бы просто дожить до утра.

От рынка до нашей улицы Калинина мы практически бежали. Баба Лиза встретила нас в сенях, кутаясь в два шерстяных платка. Она как раз собиралась подбросить в печь дрова.

— Валик, ты чего это? — удивилась баба Лиза, глядя на нас, запыхавшихся и покрытых инеем.

— Бежали, баба Лиза. От уркаганов, — ответил я. — Мы сейчас у Кооперативного троих амнистированных встретили. Околевают. Пальцы синие, глаза бешеные. Ломанутся греться в первый попавшийся дом — и глазом не моргнут. Им терять нечего: либо в тепле под следствие сесть, либо прямо в сугробе замёрзнуть.

Я перевёл дыхание.

— Калитку днём тоже запирай. И никому дверь не открывай!

Васька, привалившись к тёплой печке, согласно кивнул:

— Валька прав, баб Лиз. Пацаны рассказывали, что уркаши вчера у одинокой старухи весь уголь из сарая выгребли, а саму в погребе заперли, чтоб не шумела. Хорошо, соседи утром услышали, откопали. Сейчас такое время: у кого огонь горит, тот и мишень.