Книга Линия иной судьбы 2, страница 41 – Дмитрий Соловей

— Твоя мать на днях девочку родила. Велела тебе весной возвращаться домой — огород копать некому.

— От кого родила? — задал вопрос Толик.

Медведь потупил взгляд, пожал плечами, но всё же добавил:

— От кого-то с буровой.

— Толя, никуда ты не поедешь, — поспешил я вмешаться. — У тебя старший брат есть. Сёстры твои уже большие. Сами вскопают.

Потом сообразил, что аргументов маловато, и стал перечислять, от чего помощь Толика там не нужна. Мать на него не тратится: обувь покупать не нужно, кормит его государство, учёба идёт. А дома придётся снова становиться лишним ртом. Раз уж он решил стать лётчиком, то не стоит рушить себе жизнь.

Управившись с уборкой, мы дружно пошли гулять. Медведь уверил пацанов, что уже стемнело, поэтому вряд ли поблизости найдётся патруль. А если всё-таки появится — успеем убежать.

Выйдя со двора, мы направились к перекрёстку Калинина и Коммунаров. Если спуститься немного вниз по склону, там начиналась низина с небольшим водоёмом, одним из многочисленных заболоченных участков старого русла Карасунов. Летом здесь шумел камыш, квакали лягушки и стояла тяжёлая влажная духота, а зимой всё превращалось в настоящий снежный полигон для местной детворы.

В тот день народу на склоне собралось — казалось, пол-Краснодара! Мальчишки из соседних дворов гоняли по льду на самодельных коньках, примотанных верёвками прямо к валенкам, а те, кто постарше, штурмовали крутой склон на деревянных санях с железными полозьями.

Мы носились, толкались, падали в снег и снова лезли наверх. Мороз щипал щёки, валенки быстро покрывались снегом, а от крика и смеха вокруг стоял настоящий гвалт.

Позабылись все тревоги и неприятности. Я снова был мальчишкой, дорвавшимся до зимы и игр с друзьями.

* * *

* Реальная история, рассказанная мне читательницей Авророй, про свою маму. Нестерова Людмила Александровна работала в начале 50-х годов стенографисткой, присутствовала на допросах (когда людям иглы под ногти вгоняли и прочие пытки устраивали), не выдержала, уволилась. За ней приехали, арестовали и посадили в тюрьму. Правда, там уже вскоре умер Сталин, начались «чистки», и в заключении она пробыла всего полгода.

Новогодние каникулы пролетели как один день, оставив после себя горы расчищенного у аптеки снега. Мама сшила обновку на «Зингере», Беловы поселились в маленькой комнате возле кухни, а мне выделили ту, что была побольше. Правда, и мебели туда снесли немало: заволокли диван, поставили один шкаф, все три комода, два из которых принадлежали Анне Ивановне, и заполнили их вещами, хранившимися до этого на чердаке.

Мама сначала хотела отдать эту комнату Беловым, но они сами отказались. Борькина мама ночевала дома очень редко — обычно дежурила в яслях. Днём ей нужно было спокойно отсыпаться. И как тут поспишь, если Борис ходит или занимается?

Гораздо удобнее оказалось, когда мы учились с ним вместе: сидели за одним столом, разбирали задания и никому не мешали в той комнате, что стала моей. В феврале Борис собирался увольняться с работы и идти учиться в ДОСААФ — на шофёра третьей категории. Конечно, сначала ему пришлось пройти медкомиссию. Будущих призывников отправили на первоначальную приписку. По словам Бориса, врач долго его крутил: заставил приседать, послушал сердце, проверил зрение и наконец вывел в карточке: «Годен. Сухопутные войска».