Книга Линия иной судьбы 1, страница 23 – Дмитрий Соловей

С водой тоже становилось всё сложнее. В общественных колонках и кранах часто не было напора — городской водопровод после бомбёжек постоянно выходил из строя. На Харьков обрушилась тяжёлая, душная жара. Пыль стояла в воздухе, не успевая оседать до нового удара немцев.

Баба Лиза в эти страшные дни была не то чтобы заплаканной — нет. Она словно окаменела. Эта маленькая пожилая женщина буквально зубами выгрызала у чиновников право на эвакуацию. Без нужных отметок билеты в кассах не продавали ни за какие деньги. Требовалось официальное основание для выезда — вызов от родственников или подтверждение места назначения.

От матери наконец прорвалась телеграмма: «Срочно выезжайте в Махачкалу». Это был тот самый шанс, которого бабушка ждала. Но мы его не удержали.

Павел бережно нёс заветный бланк из почтового отделения, когда во дворах Тюринского переулка из-за угла вдруг выскочил Танькин сынок. Этот юродивый мальчишка с диким улюлюканьем выхватил бумагу прямо из Пашкиных рук и в одно мгновение разорвал её на клочки, пустив обрывки по ветру.

Пашка выл от бессилия, пытаясь собрать кусочки телеграммы, а я готов был броситься на того гадёныша. Жаль, что исправить ничего уже не смог. Только потом в эвакуационной комиссии нам сухо объяснили: будь телеграмма целой, она могла бы послужить тем самым официальным вызовом, которого нам не хватало.

И снова баба Лиза не плакала. Она просто продолжала бороться. День за днём ходила по кабинетам, стояла в очередях, доказывала, просила, требовала. У неё не осталось сил на отчаяние — только упрямое желание вывезти детей из города.

Теперь почти каждую ночь мы проводили в бомбоубежище. Обычно я просыпался от того, что бабушка тащит меня сонного на руках, в подвал нашего дома, переделанного под укрытие. Павел бежал следом, прижимая к груди холщовый мешочек с сухарями и жестяной чайник с водой.

Никто не хватал чемоданы, не собирал вещи. В тот момент во всей полноте проявился удивительный характер этой семьи: всё материальное перестало иметь значение. Одежда, посуда, мебель — всё это можно было потерять.

— Гори всё синим огнём, пусть пропадает этот каракуль, лишь бы выжить, — бормотала бабушка.

С каждым днём становилось всё понятнее: эвакуироваться мы не успеем. Нужно готовиться к самому худшему.

Ночью, когда над городом выли сирены, земля ходила ходуном от близких разрывов, бабушка не сидела без дела. При свете тусклой коптилки она споро оборудовала в самом дальнем, тёмном углу подвала тайник для моих припасов.

В вырытую ямку опустили небольшой фанерный ящик. Выкопанную землю Павел понемногу разносил по округе. Вначале прятал в карманах, набирал в подол рубахи, а потом рассыпал и присыпал угольной пылью, чтобы свежая земля не бросалась в глаза соседям.

В ящик сложили самое ценное: жестяные банки с тушёнкой и сгущёнкой. Сверху засыпали сухим песком. А дома, в шкафу рядом с тем самым драгоценным пальто, оставили два холщовых мешка сухарей — примерно десять килограммов. Наш ближний запас на случай, если понадобится пережить несколько тяжёлых дней.

Именно в этой суматохе мы совсем забыли про соседку Татьяну. К сожалению, она не забыла ничего. Ни шутливого хвастовства дяди Шуры про каракуль и сгущёнку, ни моей детской «экспедиции», запасы для которой я собирал несколько месяцев.