Книга Линия иной судьбы 1, страница 29 – Дмитрий Соловей

Машинист в этой ситуации видел одно решение: увести состав как можно быстрее и дальше из зоны прицельного бомбометания. Старенький паровоз серии «Су» выдал всё, на что был способен. Поезд разогнался так, что колёса бешено застучали, а нас всех стало немилосердно мотылять по вагону.

И вдруг — удар, резкое торможение, оглушительный скрип разлетающихся тормозных колодок и металлический грохот.

Народ лежал вповалку где кто мог, цепляясь за ножки сидений, но нас всё равно закружило и швырнуло друг на друга. Чиновник из-за своих громоздких баулов, толком спрятаться не успел. Не то так совпало, не то судьба распорядилась подобным образом, чтобы наказать шкурника, но длинный, острый осколок выбитого взрывной волной оконного стекла угодил ему точно в висок.

Никто сразу и не заметил его смерть — не до того всем было. К тому же не один он пострадал. Прямо напротив моего лица замер дедок из соседней секции. Я сначала и не понял, почему он скалится своими редкими жёлтыми зубами так странно. Понадобилось несколько минут, чтобы сообразить: дед мёртв. Может, ударился головой о деревянный угол полки при толчке, может, слабое сердце не выдержало стресса.

Повезло, что немецкий самолёт, отбомбившись и расстреляв боезапас, улетел на запад. У людей появилась возможность перевязать раны и вынести погибших на насыпь. Железнодорожники, матерясь на чём свет стоит, побежали осматривать состав. Оказалось, что от страшного инерционного удара два последних хвостовых вагона сошли с рельсов.

Возвращать их на колею времени не было — в любую минуту люфтваффе могло прилететь снова. Кондуктор и машинист подвели под заклинившие, перекрученные винтовые стяжки вагонов ломы, с трудом разжали стальные петли. Разбитые воздушные рукава тормозной магистрали намертво перекрыли концевыми кранами. Изувеченные два вагона поезда просто бросили.

Выживших людей из сошедших вагонов перераспределили по оставшемуся составу. Толчея в нашем плацкарте усилилась до предела: теперь в проходе не то что сидеть — дышать стало невозможно. Чиновничьи кожаные баулы без лишних разговоров вышвырнули в окно прямо на ходу, освобождая место для раненых женщин и детей. Его вдова даже не пикнула. Поезд, тяжело отдуваясь паром, снова пополз в сторону Ростова.

От Ростова ехали легче. Территория считалась глубоким тылом, немецкие бомбардировщики сюда почти не залетали, и зловещий вой сирен остался позади. Но на смену страху смерти пришёл изнуряющий бытовой кошмар.

На дворе стоял раскалённый кавказский август. Окна нашего плацкарта были распахнуты настежь или выбиты, но вместо прохлады в вагон врывался обжигающий степной ветер, щедро перемешанный с летучей паровозной сажей и горькой пылью.

Вскоре все мы — и взрослые, и дети — покрылись ровным слоем чёрного налёта, который намертво въедался в потную кожу. Смыть эту грязь было негде. Вагонный титан давно пересох, а туалет в конце вагона превратился в зловонную, забитую до отказа дерьмом кабинку.

С гигиеной народ боролся первобытными методами: баба Лиза смачивала остатками технической воды серую тряпицу и бережно обтирала моё покрывшееся зудящей потничкой детское тельце. К вечеру по вагону пополз шёпот — у кого-то в волосах нашли вшей. Началась тихая паника, женщины принялись судорожно перетряхивать узлы в поисках дустового мыла.