Книга Линия иной судьбы 1, страница 53 – Дмитрий Соловей

В самом Железноводске баба Лиза и Пашка тоже без дела не сидели. Маме дали место в одной из уцелевших городских школ, при которой был большой земельный участок. Урожай с него предназначался для школьной столовой, и бабушка с братом вызвались сторожить огород. Всё лето они прожили «на природе». Днём пололи, поливали и гоняли мальчишек, норовивших стащить зреющие овощи. Ночью обходили участок с палкой и старым фонарём, больше для порядка, чем для света.

Пашка стал настоящим добытчиком. Если появлялась возможность раздобыть что-нибудь съестное, он не упускал случая. Приносил охапки хвороста, собирал для супа щавель, выкапывал какие-то съедобные корешки, о которых ему рассказывали местные. Раздобыл где-то силок и ловил воробьёв.

Об этом я узнал гораздо позже и поинтересовался, каковы на вкус воробьи.

— Если закрыть глаза и не жевать косточки, то почти курица, — заверил меня Павел.

Жили баба Лиза и Павел прямо на огороде, в дощатом балагане. Мы с мамой Ниной иногда приезжали к ним. Я влюбился в Железноводск с первого взгляда. Кажется, такой пронзительной природы никогда в жизни не видел. Кругом высились покрытые густым лесом изумрудные горы. К тому же разрушений в городе оказалось немного. Фашисты, видимо, слишком любили здесь отдыхать, поэтому, отступая, не успели взорвать великолепные старинные санатории.

Ближе к учебному году мы с мамой окончательно перебрались из Машука в город. Баба Лиза с Пашкой собрали весь урожай и сдали его на хранение. Директор школы не мог нарадоваться. Благодаря труду моих родственников, огород выдался на редкость щедрым, и овощи поступили в школьную столовую. Теперь ребят хотя бы иногда могли кормить горячими обедами. Нам же, как семье школьных работников, в благодарность тоже выделили часть урожая. Пара мешков картошки, капуста, свёкла, морковь — по тем временам это казалось настоящим богатством. Помню, как баба Лиза перебирала картошку и всё повторяла:

— Теперь, даст Бог, до весны дотянем.

Казалось бы, жизнь наконец-то начала налаживаться. Но в конце августа в семье случился раздор. Пашка должен был идти в восьмой класс. Мама уже собрала ему какие-то учебники, договорилась в школе… А он наотрез отказался. Сказал, как отрезал:

— Я на заводе в Махачкале вкус настоящей работы узнал, свои деньги держал. Не пойду я за парту с мелюзгой штаны протирать, когда на фронте парни гибнут. Буду трудиться.

Мне бы тоже хотелось «откосить» от школы, но, увы… В восемь лет предъявлять права на самостоятельность не получалось. Пришлось послушно занять место за партой во втором классе.

Пашка же устроился электросварщиком в мастерские при одном из эвакогоспиталей. К кавказским здравницам то и дело подходили санитарные поезда с ранеными солдатами. Нужно было ремонтировать вагоны, чинить котлы, сваривать кровати, печки, госпитальное оборудование — работы хватало. Пашка со своим махачкалинским опытом оказался очень кстати. Домой он приходил жутко уставший, с серым от копоти лицом и насквозь пропахший гарью, зато гордый — настоящий рабочий человек, кормилец.

Глядя на Пашку, который уже жил взрослой рабочей жизнью, я окончательно заскучал на уроках. Мой взрослый мозг требовал настоящего дела. И случай подвернулся в конце октября, когда школа столкнулась с банальной, но очень серьёзной бедой. Урожай тыквы и кукурузы, который баба Лиза всё лето так самоотверженно сторожила, начал портиться в сыром школьном подвале. Помещения для хранения не годились, сушить овощи было негде, а с каждым днём гнили становилось всё больше. Директор только тяжело вздыхал. Он прекрасно понимал, что пропадает добро, добытое таким трудом, но сделать ничего не мог.