Книга Линия иной судьбы 1, страница 68 – Дмитрий Соловей

Баба Лиза медленно поднялась с табурета, поправила платок и заговорщически подмигнула.

— Будет ребятам праздник, сынок, — пообещала она.

Не знаю, так ли работала бабушка в своей молодости, когда до революции была полноправной хозяйкой собственной кондитерской, но на этой детдомовской кухне она форменно колдовала. Баба Лиза первым делом заставила девчонок дочиста вымыть столы, просеять муку через сито

Тридцать первого декабря по всему корпусу поползли такие запахи, что дети буквально дежурили у дверей кухни, сглатывая слюну.

Пеклись пышные сдобные пироги с сухофруктами. Во всю ширь печи один за другим задвигались огромные противни с бисквитами, а на длинном столе уже остывали румяные коржи для большого праздничного торта.

Бабушка выстроила старших девчонок в шеренгу, выдав каждой по деревянной весёлке.

— Так, девки, шагом марш на улицу! Миски с белками — прямо на снег, и сбивать без остановки, пока рука не отвалится! Крем холод любит! Только желток хоть каплю уроните — всё сначала!

Девчонки с хохотом выбежали на мороз, бережно неся глиняные чашки. Одни взбивали белки, другие толкли в ступках сахар-сырец, третьи перебирали изюм и нарезали сушёные яблоки. Среди всей нашей разрухи и послевоенного убожества это всё казалось возвращением в настоящую, чистую довоенную сказку.

Параллельно в актовом зале пионервожатая до хрипоты репетировала с нами праздничное представление. Из расстроенного довоенного пианино упрямо выжимали «Катюшу» и новогодние песенки. Нашего красноносого бухгалтера, которого директор уговорил побыть Дедом Морозом. Мужик он был остроумный, разухабистый, а нос у него и без всякого грима, от природы, был ярко-красным. Меня же из-за звонкого голоса утвердили на главную роль — Мальчика Нового года.

Все испечённые бабушкой пирожки, ломтики бисквита и кусочки праздничного торта были бережно разложены по небольшим самодельным бумажным пакетам — по одному на каждого ребёнка, чтобы никто не остался обиженным. А сам торт, украшенный белоснежным белковым кремом, директор чинно разрезал длинным ножом прямо за общим столом, старательно следя, чтобы каждому достался одинаковый кусок.

Когда пришёл мой черёд выходить на сцену в костюме с приколотой к груди бумажной цифрой «1946», я встал перед весёлым бухгалтером в ватной бороде, посмотрел на притихших сирот и звонко выдал свою роль на украинском языке, который уже успел немного подучить:

— О це, діду, таке у нас свято! Це перший рік, який ми святкуємо спокійно…

Насчёт «спокойно» мой внутренний Владимир Игоревич был согласен на все сто процентов. Это действительно был первый год без бомбёжек, без оккупации. За пару дней до этого праздника меня приняли в пионеры. Потому у ёлки, украшенной самодельными картонными флажками, бумажными цепями и ватой вместо снега, я стоял с новеньким красным галстуком на шее.

Думаете, мы долго прожили на этой Хортице? Ничего подобного.

В селе школы фактически не было. Из всех местных ребятишек посещали школу едва ли человек двадцать, да и те — каждый со своим домашним стулом. Я честно попытался походить туда несколько дней, но уроки для меня превратились в настоящую пытку, потому что приходилось стоять у стены. Стульев не хватало даже в самом детдоме.

Дети ели и занимались за длинными столами на грубо сколоченных лавках, а в нашей каморке мы с мамой и бабушкой сидели прямо на полу вокруг старого сундука, который служил нам и столом, и шкафом.