Книга Линия иной судьбы 1, страница 78 – Дмитрий Соловей

Пока решался вопрос о мамином назначении, мы жили как в раю. Наш учебный год окончательно летел наперекосяк, но нас с Павлом это мало волновало. Мы без конца бегали в кинотеатр «Уссури» на Светланской. Новые советские картины до Дальнего Востока ещё физически не добрались, поэтому крутили старое военное кино и американские трофеи. Мы дважды пересмотрели «Пятнадцатилетнего капитана». Пашка, замирая, следил за Диком Сендом, явно примеряя его долю на себя — ведь ему тоже пришлось резко повзрослеть за эти годы.

На вечерних сеансах вновь крутили довоенных «Детей капитана Гранта». Мальчишки штурмовали кассы. В холодном послевоенном Владивостоке головокружительные морские приключения казались глотком совершенно иной, далёкой свободы.

Из бухты Золотой Рог тянуло удивительным, по-весеннему влажным и ласковым ветром. Казалось, словно мы снова очутились в Махачкале.

На исходе недели мама получила распределение в далекое лесное село Чугуевка. Настоящая чёртова глушь, километрах в трехстах от ближайшей железнодорожной станции. И мы поехали на новое место.

Едва наш полуторный грузовик отъехал от отогретых морем берегов залива Петра Великого и взял курс на север, вглубь материка, погодная благодать кончилась. Будто кто-то щёлкнул выключателем: морская сырость мгновенно вымерзла, и подступил лютый, собачий, пробирающий до самых костей холод.

Мы с Пашкой сидели в открытом кузове, поверх американских обносков замотанные в тяжёлые шерстяные одеяла по самые носы. Вокруг нас плотной стеной смыкалась первозданная уссурийская тайга. Огромные, укутанные вековыми шапками снега кедры стояли как безмолвные стражи. Красотища была неописуемая, дикая, но этот леденящий, звенящий мороз не давал дышать, напоминая, что настоящая Сибирь никуда не исчезла.

Ещё во Владивостоке КрайОНО отстукало в Чугуевку официальную телеграмму: «Встречайте специалиста». Рассчитав время, директор школы выслал нам навстречу к дорожной развилке целый обоз — три запряжённых лошадьми упряжки с санями. Но мы с ними разминулись: наш грузовик проскочил опасный перевал быстрее, чем ожидали.

В Чугуевку мы приехали поздно ночью, замерзшие и едва живые. Разыскали дом директора школы. Это был пожилой мужчина, который без лишних слов, по-таежному гостеприимно предложил нам на первых порах пожить у него.

В доме имелись две небольшие комнатки. После ледяного кузова полуторки здесь было удивительно, блаженно тепло; пахло печным уютом, сохнущими пеленками и младенцем — крохотный малыш тихо посапывал в подвесной люльке. Жена директора оказалась совсем девчонкой, лет двадцати пяти, и работала в той же школе обычной уборщицей. Для сурового послевоенного Приморья в такой разнице возрастов не было ничего странного: одинокой девчонке в этих краях без мужского плеча сложно, а женщин здесь не хватало отчаянно.

Это я заметил ещё во Владивостоке. На маму — подтянутую, энергичную, несмотря на заношенное пальто, мужчины оборачивались повсюду. На Светланской морские офицеры картинно отдавали ей честь, а в Доме приезжих какой-то тыловой майор пытался навязаться в кавалеры, суля дефицитные продуктовые ордера. Мама строго осаживала их своим фирменным взглядом, а Пашка хмурил брови и сжимал кулаки, молча напоминая окружающим, что у этой женщины есть защитники.