Книга Дева, муж и свекровь-дракониха, страница 35 – Дарья Адаревич

— Привет, — чуть слышно говорит Ловласс. — Ты так сладко спишь.

— Наверное… Но, что ты делаешь?

Ловласс опасно близко, всем телом ощущаю его неровное дыхание. Родное дыхание в чужой темноте. Его рука находит мою. Не надо. Не надо этого, но ладони я не отнимаю. Хотя стоило. Сто раз стоило. Пальцы переплетаются, и по коже пробегают обжигающие мурашки.

— Ты дрожишь, — выдыхает Ловласс, и я спешно отворачиваюсь, ударяясь боком о край кровати.

— Здесь слишком мало места… — начинаю я.

— Знаю, — перебивает он, но пальцы только крепче сжимают ладонь.

Чувствую его возбуждение, всем телом, всеми своими чувствами. О нет. Нет-нет-нет, Ловласс. Да что вообще происходит. Мы же друзья. Добрые друзья, не более. А в голове голос подруги-старейшины.

— Дружбы между мужчиной и женщиной не существует, — нашептывает она. — Мужчина захочет…

Дергаюсь, но Ловласс крепче прижимает. И часть… предательская, слабая часть меня радуется этому. Пусть прижимает, пусть держит крепче.

— Только миг, — шепчет он.

Я зажмуриваю глаза, понимая, что может быть слишком поздно.

Один миг его дыхания на моих губах.

Миг переплетенных пальцев.

Миг мучительной близости, когда хочется всего — и оттолкнуть, и накричать, и притянуть ближе, и раствориться. Когда хочется забыться, стать простой девушкой. О, подруги-отшельницы, за что мне такое испытание!

Ловласс наклоняется ближе. Его горячее, неровное дыхание обжигает кожу, обжигает изнутри. До мурашек. Подруги-отшельницы исчезают со своими глупыми словами, с глупыми советами. Он легко касается уголка моего рта.

Дрожу. Тепло разгорается внутри живота, а голова идет кругом. О, бедная моя голова.

Щекотно. Его язык скользит вдоль верхней губы. Внутри все скручивается, а руки дрожат на его щеке, зарываются в мягкие волосы. Ловласс покрывает поцелуями шею, и я… не могу сдержать легкого стона. Жарко, слишком жарко. Одело падает на пол, прямо на злосчастную книгу, а поцелуи становятся чаще, глубже, настойчивее. Нельзя, нельзя… С предательским наслаждением выгибаюсь и спина касается холодной стены.

— Нельзя, — начинаю я, но Ловласс прижимает палец к моим губам, словно говоря: «Не надо…», и тут же снова похищает дыхание.

Этот поцелуй — самый сладкий на свете яд. Опасный, смертельный. Не бывает простых поцелуев. Не с Ловалссом. Лица соприкасаются, грудь вздымается слишком близко, и я ощущаю его всего. Каждую часть его тела.

— На мне проклятье, — пытаюсь снова, но слова тонут в новом поцелуе.

Его нежная рука медленно скользит мне под юбку, рисуя незамысловатые узоры на бедре. Кожа горит. Я горю.

— А потом он полезет тебе под юбку, — где-то на задворках памяти вещает подруга-старейшина. — Ему будет все мало!

Резко сажусь. Меня колотит, как при лихорадке. Перед глазами огни. Мир вертится слишком быстро. Не остановись я сейчас, не остановилась бы никогда.

— Амелия, — мурлычет Ловласс, но я игнорирую и его голос с будоражащей хрипотцой, и его чувственные губы.

Что я должна чувствовать? Что делать? Винить его? Набрасываться с криками: «Козел! Ты хотел меня использовать!» — как учили подруги-отшельницы? Закусываю губу, губу все еще горящую от поцелуев. Я тоже хотела этого. Предательница. Предательница, предавшая саму себя.