Книга Можно и так сказать, страница 84 – Анна Матвеева

— Не может быть!

— Тётка Любовь могла и приврать, конечно. Я этого черновика в глаза не видела, но папа тоже говорил, что он существует. Что хранится на Выселках со всем возможным почтением.

— То есть твои сестрёнки интересуются не квартирой, а пьесой? Чтобы загнать её потом за хорошие деньги?

Руся криво усмехнулась.

— Сразу видно, ты плохо знаешь Эру с Галиной.

— Я их вообще не знаю.

— Скажем так, их интересует сразу всё. У них ни стыда, ни совести; к счастью, ума у них тоже нет. Когда отец умирал… – Руся вдруг нахохлилась, в момент состарившись, – они как гиены торчали у него дома, но не догадались проверить дачу, а потом было уже поздно, завещание нашлось именно там, и всё самое ценное досталось третьей папиной жене. Как и сама дача. И квартира. И машина.

Эту часть истории Нуров знал.

— И ты считаешь, отец поступил справедливо? – аккуратно спросил он.

— Мы с тобой это уже обсуждали, – устало сказала Руся. Она задрала кверху подбородок, стряхнув с себя морок внезапной старости. – А насчёт черновика той пьесы тётка Любовь всегда говорила, что это невозможно назвать творческой удачей. Что сам драматург не хотел бы увидеть это когда-то на сцене.

— Странно, что я ничего об этом не помню, – расстроился Аркадий. – Надо же. Вампилов. Он такой был, наособицу. И жил, и умер не как все.

— А как – все? – спросила Руся. – Дома, среди плачущих внуков?

Нуров как будто бы не слушал её, погрузился в мысли, как в воды Байкала. Фу, Руся, какое пошлое сравнение.

— Вообще, если так подумать, – вынырнул на поверхность Нуров, – неудачи с пьесами случались на каждом шагу, даже у гениев. Гоголь после провала «Женитьбы» не писал более для театра, про «Чайку» и «Бесприданницу» и так все знают.

— Ненавижу «Бесприданницу», – ввернула Руся.

Нуров загибал пальцы:

— Томас Манн «Фьоренца» – провал, «пьеса сочинена не по-мужски», сказал кто-то из критиков. Рильке разочаровался в самой идее театра. Фрэнсис Бомонт разочаровал зрителей своей пьесой «Рыцарь Пламенеющего Пестика».

— Рыцарь чего? – не выдержала Руся.

— Пламенеющего Пестика, – сказал Аркадий, и тут как раз в дверь позвонили.

«В последний раз мы все трое виделись на похоронах отца, – думала Руся, открывая дверь сестрицам. – Тётку Любовь они провожать не явились, а за вампиловским наследством – гляди-ка».

— Русуданушка, – Галина раскрыла ей объятья, и Руся, подумав секунду, прислонилась к сестре, как к колонне какого-нибудь храма. У Гали были странные духи – аромат присохшей к бинтам крови.

Эра обниматься не пожелала, всего лишь кивнула благожелательно башкой.

Руся вдруг вспомнила, как она водила совсем ещё юных сестриц в кино, на какой-то румынский детский фильм. Попросила Эру покараулить её сумку, зашла в туалетную кабинку кинотеатра, а когда вышла, сумка валялась на грязном полу, с открытой «молнией»… Хорошо ещё, что ничего не пропало! Сестрицы обнаружились в холле кинотеатра, в очереди за мороженым. Увидев Русудану с сумкой на отлёте, ухмыльнулись, довольные.

Она тогда не сдержалась, наябедничала отцу.

— Девочки просто ревнуют, – ответил он. – Будь выше этого, милая.

Куда уж выше?

За то время, что они не виделись, сестрицы изрядно заматерели. Замуж ни одна не вышла, да и любовников там, скорее всего, не было. На похоронах Галина и Эра выглядели как христианские первомученицы – Петронилла Римская и её сестра Феликула, брошенная в клоаку и погибшая среди нечистот. Скорбные лица, поджатые губы, простые тёмные одежды. Только без короны и креста.