Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 117 – Миф Базаров

Верхний ярус, коридор налево, переход, и ты на шестом. Назад тем же коридором, и ты не на верхнем, а на втором, у лестницы, где час назад не было никакой лестницы. Снял, погасил, прошёл ещё раз и снова снял.

Санькин шов светил сквозь камень где-то внизу, только толку от этого никакого. Нить шла в пол, где хода нет, а пойдёшь в обход — и светит уже из другого места. Сиди Жимин на месте, я засёк бы его с двух точек, как пеленгуют рацию, и шёл бы к пересечению. Только он не сидел. Стоило мне остановиться и выждать пару минут, как шов уползал в сторону и становился тоньше. Санька уходил, и уходил вниз.

Закутки попадались на каждом ярусе. В первом стоял стол, на столе чугунная сковорода, а в ней лепёшки, ещё парящие. Такие вчера жарил повар.

Есть захотелось так, что подогнулись колени. Только край у этого хотения шёл ровный, пришитый, как у заплатки, а не рваный, как у своего, выросшего из пустого с утра живота. Храм подкладывал желание, как подкладывает его менталист, а снимать такое учит тридцать третья. Я нашёл нитку и потянул. Хотение сошло, а голод остался, свой.

Дальше попадались кувшины с вином, бочки с пивом, вёдра с водой, а то и кровати. Стоило подойти, и в голове поднималось хотение под стать: выпить, напиться, лечь. Я снимал нитку, и закуток становился просто закутком: стол с едой, застеленная кровать.

Время шло, и поспать всё же пришлось: на полу, спиной к стене, с револьвером в руке. Кровать стояла в соседнем закутке за поворотом, но проверять, что храм делает с теми, кто на неё ляжет, я не стал.

На второй день язык прилип к нёбу. Маг жизни умеет придержать воду в теле и не выпускать с потом. При желании я даже мог вернуть часть воды из почек обратно в кровь. Вот только несмотря на все ухищрения, телу требовалась новая порция. К вечеру голова налилась тяжестью, сердце на ходу стучало чаще, чем надо, и я поймал себя на том, что третий раз за час прохожу мимо закутка с вёдрами.

На четвёртый раз я зашёл.

Кувшин с вином отодвинул. От вина пить хочется ещё сильнее, это знает всякий, кто хоть раз просыпался после застолья.

Снял нитку с желания воды, как и в прошлые разы, и подождал, пока сойдёт чужое. Осталась только моя, настоящая жажда. Я черпнул из ведра ладонью. Вода была свежей и холодной, будто её только что подняли из колодца. Смочил губы и коснулся языком.

Дождался, пока впитается, и открыл канал на себя, как в первую неделю после каждой миски повара. Кровь шла чистая: ни дурмана, ни яда, ничего, что тело признало бы не своим. Храм не травил воду: травило хотение. Не снимешь нитку — и не остановишься: будешь пить и есть, пока не вывернет, потом опять есть и пить, пока не свалишься, а свалишься на ту кровать в соседнем закутке — и уже не встанешь.

Пил я по глотку, с передышками: после долгой жажды выпьешь залпом — и пустой желудок может вернуть всё обратно. Напившись, решил немного перекусить: лепёшки в первом закутке всё ещё парили. Я проделал всё то же самое, что и с водой: откинул ложное желание есть, потом аккуратно попробовал. Взял только одну и, разломив её на две части, съел половину. Вкус оказался поварской, до последней крупинки соли. Вторую половину я сунул в карман.

Теперь стало понятно, зачем археолог тащил с собой столько еды, да ещё двух водников в придачу. Переходы переходами, а водник выжмет воду хоть из воздуха, и пробовать её на языке не придётся. Мешки с едой дней на семь за спиной у каждого, а дверь, по словам старика, открывается на сутки. Археолог знал, что группа здесь надолго.