Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 5, страница 38 – Миф Базаров

— А стихи про себя можно? — спросил Захар.

— Про себя можно.

— А если пульс уйдёт за сто шестьдесят? — спросила Маша, не отпуская запястье.

— Сбивай сама, меня не зови, — сказал я. — И вот ещё что: считай вслух. Я оттуда времени не вижу, и оно там течёт иначе.

Она подняла глаза на часы над дверью в тамбур.

— Двенадцать ноль пять.

— Игорь Юрьевич, — Санька смотрел на меня снизу, из моих ладоней. — А Кирш правда не мой?

— Сейчас узнаем, Сань. Сейчас узнаем.

Я закрыл глаза и вошёл, и первый шов нашёлся почти сразу, как только я проник за верхний слой, там, где Санька держал свой институт.

Два края. Между ними рубец, плотный, в палец толщиной.

Чей кусок — снаружи не скажешь. Его надо запустить, как мотор: пока не заведёшь — не услышишь, какой цилиндр стучит.

Запустил.

— Пробку притри, — сказал Санька своим голосом, только моложе. — Притри, а то выдохнется.

Эликсир от ожогов.

Его. Склянка на полке рядом с фотокарточкой.

Второй край.

Запустил.

— Экзамен по боевой, третий курс. Щит с левой, отход вправо. Сдал.

Голос ниже и ровнее. Этот голос я уже слышал: под сводом пирамиды он шёл из того же горла.

Чужой.

Развёл. Аккуратно, по миллиметру, как разнимают два куска теста, не обсыпанных мукой, чтобы не порвать ни один.

— Полчаса, — сказала Маша.

Второй шов. Третий.

Во рту солоноватый привкус: из носа ненадолго пошла кровь. Пальцы на висках начали деревенеть от самых кончиков.

Запустил.

— Кирш, сидеть, — голос низкий, ровный. — Мясо только парное, битое не возьмёт. Молодец, ешь.

Под голосом шло тепло, ровное, как от печки. Так говорят с псом, который встречает у калитки.

Кирш лёг на чужую сторону.

— Час, — сказала Маша.

Час? А я только нащупал четвёртый шов.

— Час двадцать.

Источник показал дно.

— Аня.

Ладонь между лопаток. Тепло, сразу, полным краном.

Первый источник ушёл на четыре шва. Я насчитал уже одиннадцать, и под ними проступали новые, темнее и толще.

Пятый шов.

Запустил.

— Сто сорок, — своим голосом, нараспев. — Сто сорок один. До гребня ещё триста.

Бережной, он же Бережок. Ротный считает шаги вслух, и рота идёт под счёт.

Его.

Маша считала своё, Санька своё, и ни один не сбивался.

— Два часа.

А казалось, я здесь минут двадцать.

Запустил.

— Инквизитор тянет, — ровно, без злости. — Ждёт, пока опустею. Не дождётся.

Зал в средней пирамиде, моя четверть часа беготни от колонны к колонне. Он меня тогда прочитал. И всё равно потянулся к кошелю.

Кусок чужой, а глаза в нём Санькины: он смотрел на это снизу и ничего не мог.

Резал вдоль, как снимают изоляцию с жилы.

Шестой. Глубже.

В ушах стучит кровь. По спине течёт холодный пот. Пальцы на висках ледяные, его или мои — уже не разобрать.

Запустил.

— Дядь Захар, — тонко, лет на девять. — Дай лом подержать. Я не уроню.

— Держи, Санёк, — донёсся снаружи голос Захара. — Держи, сколько хочешь.

Кусок дёрнулся на голос. Потянулся наружу, к нему, к верхнему краю, и край пополз из пальцев.

— Тихо, — шикнула Маша на Снежного, не отрываясь от запястья.

Я прижал край. Держал, пока не лёг.

— Два сорок.

Дно.

— Аня.

Второй источник ушёл на три шва. Под ними проступило ещё пять.

Ниже лежали первые ночи. Когда чужой только вошёл и ещё не умел говорить по-нашему.

Запустил.

Низкий ровный голос и слова не наши: чужой язык, ни одного знакомого звука. Но я знал, что он спрашивал. Он спрашивал, кто здесь.