Книга Эфиоп Ивана Грозного, страница 68 – Эдуард Тен

— Сколько?

— Большой дом и три поменьше — это по первости — десять рублей. Далее видно будет.

Я достал кошель и отсчитал монеты. Кошель был весьма увесистый. Деньги хранились у Щербатова. Гаврила передал мне семь увесистых кошелей по десять рублей. Да уж, денежная система весьма тяжёлая. Надо подумать о реформе и вводить золотые и серебряные рубли. Помимо уже официальных денег, введённых после реформы Елены Глинской, в ходу оставались деньги разных городов и князей. Путаница была сильной. Сто пятьдесят рублей, затребованных мною у инвесторов, были приличны как номинально, так и количественно.

Довольный артельный покинул поместье. Работа на весь год и под боком.

— Александр Иванович, тут такое дело: к печнику надобно идти, говорить с ним. Я ж сказывал вам — печник он знатный, в Москве таких нет. Только дюже вредный, — смущённо поведал мне Трофим, понимая, что не каждый господин пойдёт на поклон к мастеровому. Урон чести господской.

— Ну, пошли, ежели вредный такой.

Мы не пошли — поехали. Я на Орлике, а Трофим на санях.

Дом Ерофея Пакина стоял почти на краю села. Трофим довёл меня до низкой калитки, и мы вошли во двор. Двор был небогатый, но крепкий: поленница под навесом, аккуратно сложенная, банька, сарай с инструментом. У крыльца, рядом с конурой, лежал лохматый пёс. Он лениво поднял голову, но брехать не стал — признал Трофима.

— Ерофей Федотыч! — крикнул Трофим, стукнув в дверь. — Гость к тебе!

Дверь отворилась. На пороге стоял сухонький старик в холщовой рубахе и накинутом тулупе, с седой бородой и цепкими, молодыми глазами. Он оглядел меня с головы до ног, не спеша кланяться.

— Слыхал я, барин, что ты печь какую-то необычную задумал, — сказал он вместо приветствия. — Трофим баял — для жару особого. Токмо я на своём веку всякие печи клал. И с лежанкой, и с подтопком, и с дымооборотом. Никто ни разу не жаловался. Что ж ты такого удумал, чего я не знаю?

В голосе старика звучала не то чтобы неприязнь — скорее уязвлённая профессиональная гордость. Молодой барин, чужак, а туда же — учить его, печника с сорокалетним стажем.

— Может, в дом пригласишь, Ерофей Федотыч? — не стал спорить я. — Есть о чём поговорить.

Старик помедлил, но отступил в сторону, пропуская.

Внутри горницы пахло сушёными травами и свежим хлебом. Изба простая, но видно было — хозяева в ней всё делали своими руками: и стол, и лавки, и полки вдоль стен. У печи, огромной, белой, сидел мужчина лет сорока — рослый, плечистый, с открытым лицом и мягким взглядом.

— Серафим, сын мой, — кивнул на него Ерофей. — Тоже печник. Всё перенял, что мог.

Серафим поздоровался, поклонившись. Вид у него был спокойный, неторопливый.

Из комнаты вышла красивая девушка и, поймав взгляд деда, молча убрала всё со стола.

— Внучка моя, Клавдия, — представил её старик.

Я развернул на столе рисунок. Старый мастер наклонился, упершись руками в столешницу. Серафим встал рядом, заглядывая через плечо отца.

— Вот, — я провёл пальцем по линиям. — Печь для высокого жара. Жар нужен небывалый, чтобы железо спокойно плавилось. Обычная тут не годится: нужны особые каналы для воздуха, особая кладка из огнеупорного кирпича, особые заслонки.

Ерофей слушал молча, насупившись. Потом взял рисунок, повертел его так и эдак, поднёс к свету из окошка. Долго молчал.