Книга Шайтан Иван 4, страница 117 – Эдуард Тен

Кабинет графа Васильева.

Князь Долгорукий, развалившись в мягком кресле, неспешно потягивал вино из хрустального бокала. Его взгляд, полный немого вопроса, скользнул по лицу собеседника.

— Ваш ход, граф, оказался неожиданным для всех, — произнёс он, слегка растягивая слова. — Весь Петербург только и говорил о выскочке из казаков, впрочем, выражения выбирали куда менее деликатные. Долго ещё обсуждали этот поступок и гадали, чьим протеже он приходится. Но поскольку вас не связывают ни с одной придворной партией, загадка так и осталась неразгаданной.

Князь умолк, явно ожидая пояснений.

Граф Васильев усмехнулся, и в уголках его глаз залегли лучики морщин.

— Дорогой мой Владимир Николаевич, — начал он, отхлебнув вина, — скажу вам откровенно, этим шагом я решал сугубо семейные дела. Пётр Алексеевич, единственный, в ком я увидел достойного продолжателя нашего рода. К тому же, граф слегка наклонился вперёд, понизив голос, я желаю, чтобы мои правнуки носили графский титул, так же как и император.

Он откинулся на спинку кресла, и тень пробежала по его лицу.

— Моя сестрица, после моего отказа передать титул её старшему сыну, давно строит козни через императрицу. Хочет оспорить мой официальный отказ. Потому я решил успеть при жизни. Так сказать… обрести душевный покой. Теперь Пётр и Катенька, полноправные наследники Васильевых, и никакие интриги этого не изменят.

Князь задумчиво кивнул, вращая бокал в пальцах.

— Мудрое решение, Дмитрий Борисович. Но высший свет никогда не примет Петра, как не принял генерала Платова, несмотря на все его попытки втереться в аристократические круги.

Граф хрипло рассмеялся, и смех его звучал почти вызывающе.

— Владимир Николаевич, Пётр, человек, который презирает аристократов. Он судит людей по иным меркам, и ему глубоко безразлично, что о нём думает высший свет. В этом его сила и преимущество перед нами. Если свет отвернётся от него, он плюнет, повернётся спиной и даже не поморщится.

— И вновь вы правы, граф, — князь задумчиво провёл рукой по бархатной обивке кресла, его взгляд стал рассеянным, будто он разглядывал что-то в глубине памяти. — Скажу вам больше. Я стал замечать в Андрее странное пренебрежение к сословным условностям. Как бы точнее выразиться. Он начал видеть тех, кто для нас всегда был лишь тенью: слуг, челядь, простой люд. И что удивительно, они отвечают ему тем же. Взглядом, жестом, готовностью служить не по принуждению, а по душе.

Он отхлебнул вина, словно давая собеседнику время осмыслить сказанное.

— А эти казаки, что ходят за Петром тенью? Головорезы, готовые перерезать глотку любому по одному его слову. Андрей рассказывал, будто вся их сотня живёт по какому-то дикому девизу: «Один за всех и все за одного». Словно не нижние чины, а братья по оружию.

Князь замолчал, его пальцы нервно постукивали по ножке бокала.

— Вы правы, Дмитрий Борисович, Пётр не прост. Ох, не прост. — Голос его понизился до шёпота. — Но знаете, что меня тревожит больше всего? На той церемонии, многие из присутствующих не столько презирали его, сколько прятали страх. За их напускным высокомерием сквозила опаска. Уж больно независим этот человек.

Он резко поднял глаза, встретив взгляд графа.

— Когда я случайно поймал его взгляд… Мне стало не по себе. В его глазах, ни тени подобострастия. Лишь холодная уверенность человека, который знает себе цену и не нуждается в нашем признании.