Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 13 – Омар Кабебас

Прио был знаменит тем, что у него были пластинки с классической музыкой. Да еще у него готовили прекрасное фруктовое мороженое и вкуснейшие сласти в виде малюсеньких кусочков, называемых «ослицино молоко».

Прио был белокожий мужчина низкого роста, для своих 60 лет довольно подвижен. Его обвиняли в антиклерикализме, поскольку он на полную мощность гонял на своем проигрывателе песни из кинофильма «Иисус Христос – суперзвезда», который показывали в театре «Гонсалес», находившемся в другом углу парка. Монашенки из коллегии «Успения Богородицы», проживавшие в третьем углу парка, сходили было посмотреть этот фильм, но ушли с половины, сказав, что он – ересь и богохульство. Они‐то и возмущались поведением Прио, потому что музыка из «Иисуса Христа…» была слышна даже в коллегии, где обучались все девочки-интернатки города.

Прио называли «Капи» («кэп», «капитан») Прио. Он весьма гордился тем, что сам Рубен Дарио хаживал в это заведение их семьи выпить пива и что однажды, когда у Дарио не оказалось с собой денег, он – в уплату – написал стихотворение. Прио извлекал его и показывал всякий раз, когда к нему заходил какой‐нибудь важный гость. Словом, для Леона заведение Прио было больше, чем просто точка на карте города.

Другим местом, куда можно зайти в исполненные печали страстные недели Леона, была бильярдная Лесамы, находившаяся в полуквартале от Прио, если идти в сторону здания университета. Сейчас там сохранились только одни стены в лозунгах против диктатуры, написанных студентами.

В бильярдную Лесамы стекался весь окраинный люд. Это были рабочие и сельские жители, которые приезжали к своим родственникам, жившим в городских предместьях, провести вместе страстную неделю и сходить исполнить обеты, принять участие в крестных ходах на святого Бенито и при выносе тела Господня в страстную пятницу. Я иногда думаю, что богатеи уезжали на это время к морю или замыкались в своих домах, чтобы не смешиваться с бедняцкой массой, которая на этих процессиях обновляла свои рубашки, брюки и юбки всевозможных цветов и расцветок. Дело в том, что люди богатые всегда старались выделить себя из общей массы.

По окончании процессий кое-кто из этого бедного люда предместий, держась тени, направлялся к центру города, пока не приходил к бильярдной и не скрывался там от пыльных смерчей, что поднимал на окраинах ветер. Пока он в пропыленных ботинках добирался до Лесамы, то становился мокрым от пота. И даже если кто искал развлечений в другом месте, то неизбежно, как по закону тяготения, попадал к Лесаме.

В бильярдной Лесамы было шесть или семь игральных столов, один из которых, находившийся у самого входа, был отведен под карамболь. Он предназначался для лучших игроков. Часть помещения занимала стойка, за которой стоял Лесама, толстый господин – не помню, чтобы я когда‐нибудь видел его смеющимся, – и при нем две не слишком ухоженные женщины, передвигавшиеся как автоматы. Находились там также два киоска-холодильника, один с пивом, другой с газированной водой, и еще кое‐какие необходимые для такого места вещи.

Во время страстной недели в этом помещении обретали приют не менее ста пятидесяти человек. Они входили с жаркой улицы, нагнетая и без того тяжелую атмосферу. Причем с улицы входили, толкая ногой дверцу, вроде тех, что показывают в барах в ковбойских фильмах, и ты лицом и телом ощущал толчок горячего воздуха, приносимого снаружи. Ты ощущал сонливость, как в сауне, но этому не было ни альтернативы, ни спасения: или ты оставался на пыльной и жаркой окраине, созерцая свою нищету и погружаясь в ничегонеделание, или сносил температуру чуть более высокую, но зато играл в бильярд, пил хорошо охлажденное пиво, и что самое приятное – там не было пыли.