Книга Революция в Никарагуа. Становление бойца-сандиниста, страница 36 – Омар Кабебас

Понятно, что этот крестьянин умел там ходить, и он все больше удалялся от нас. А мы… мы только и могли сказать, что он, дескать, сукин сын… Мне мешало буквально все. И рюкзак, который я волок за собой… Падал я вместе с ним, и он сваливался с меня. Я его вновь надевал, закидывал за спину, и он натирал мне шею. А когда одно плечо уставало, я перекидывал рюкзак на другое и стремился идти вверх, спрашивая себя, как же здесь прошел этот?.. Да как же я здесь пролезу с рюкзаком, если у меня руки‐то заняты? Я даже не помню, нес ли я рюкзак или волочил его. В конце концов он у меня выскальзывал… И тогда – быть того вроде не могло, но я хватал рюкзак вот так вот снизу и пытался подняться, а он опять выскальзывал… Это было не шуточным делом – держа рюкзак, подняться вверх в гору… А этот «козел»… Я даже не слышал, где же он… И тогда мы стали переговариваться между собой. «Брат, я так думаю, что это не здесь…» – «Эухенио, Эухенио, эдак мы заблудимся!» «Я думаю, что здесь он не проходил…» – «Эухенио, а не остался ли он сзади?» – «Нет, брат, я вижу, что он здесь проходил…» – «Да ты откуда знаешь? Или ты уже сживаешься с лесом?..» – «Парень, я это чувствую… глянь-ка, глянь…» – «Ага, похоже, что он здесь проходил…» (там был ясно виден большой след.) Но тут вернулся крестьянин. Он был явно обеспокоен происходящим, но исполнен уважения к человеку из города: «Товарищи, даже там я слышал ваши крики». Ясное дело, что если я его и не видел, то он все слышал. Он слышал и шум и возню… Ведь с самого начала мы, что называется, утратили осторожность, и тут‐то крестьянин и вернулся. Дескать, товарищи, вы слишком шумите и вообще поспешите-ка, а то рассвет застанет нас здесь и тогда гвардия обнаружит и уничтожит нас. Это нам‐то, да еще и спешить! Ведь мы как потерянные плелись за ним! К этому времени мы уже промокли, и часа два шли, ощущая себя очень и очень не в своей тарелке.

Наши руки были покрыты тонкими кровавыми порезами (Правда, не слишком кровоточившими.) Но были в крови, и колючки чичикасте впивались в нас. А этот хренов крестьянин, думал я, да он же ничего не чувствует. И пытался развести ветки руками. Но тут вдруг напарывался лицом на колючку чичикасте и просто не знал, то ли чуть задержаться, то ли плюнуть на все это. И так вот два часа, что сверху, что снизу – одно и то же. А тут еще на нас нагнали страх ручейки. Это такие небольшие струйки воды. Но я их не замечал и – пум – провалился в них. Я-то думал, что там можно пройти. Они всего полметра шириной, и ты идешь внутри промоины… В горах по сторонам особо не рассмотришь. Первоначально все одинаково скрывает темнота. Потом у тебя вырабатывается кошачья зоркость и начинаешь различать тени, видишь все вокруг. Но сначала – все одинаково. Так мы и шли ручьями, пока вода не начинала доходить нам до икр… Когда выходили на сухое, я не знал, как поступить: задержаться и вылить воду из ботинок или идти так… «Брат, у меня вода…» – «Нет, братья, поспешим, а не то нас сцапают…» – «По мне, так это просто ненормально ходить в залитой водой обуви». Впрочем, как и с длинными ногтями. А тут я длинными ногтями выскребал из ботинка грязь… И так продолжалось, пока мы не остановились. Наконец‐то! «Ну что, добрались до лагеря?» – сказал я, поскольку не имел представления, где мы находимся. Я чувствовал, что мы прошли без остановки эдак часа три-четыре! А сколько можно пройти за три часа? Я прикинул, исходя из того, как мы пешком ходили из Леона в Манагуа. Время уходило примерно то же, а проходили мы тогда километров 20. Но дорога‐то тут совсем иная, сказал я себе.