Книга Реакционный манифест. Поваренная книга имперца, страница 5 – Ярвин Кёртис

Я мог бы продолжать эти цитаты почти бесконечно, ибо мудрость веков и мудрецов не ограничена временем и пространством. Можно добавить к списку Конфуция, Исайю, Иисуса, Мухаммада, Будду, Шекспира, Спинозу и многих других. Все они говорят одно и то же: от самих себя нам не уйти. Человеческая дилемма всегда была той же самой, и заблуждение – верить, что будущее сделает не имеющим значения то, что мы знаем и давно знаем о себе, но что нам удобно забывать.

Насколько полезно нам это напоминание? Слова мудрецов могут успокоить и утешить нас. Они дают перспективу и освобождают от лихорадочной гонки скорости и амбиций. Я бы сказал, это очень полезно. Но, разумеется, они очень далеки от нас во времени и в культурных условиях, и их советы настолько абстрактны, что трудно понять, как превратить большую их часть в практическое и последовательное руководство. В некоторых частях исламского мира заповеди Мухаммада, по сути, воспринимаются как императивы повседневной жизни. Есть также христиане и иудеи, которые следуют Закону вплоть до последней детали. Но для многих из нас, встревоженных реальностью огромных перемен, особенно технологических, любой фундаментализм звучит фальшиво. У нас есть проблемы и вопросы, о которых Мухаммад, Иисус, Гиллель, Сократ и Михей не говорили и не могли говорить.

Но есть и иной, куда более живой и, как ни странно, более устойчивый пласт, который обычно выпадает из поля зрения интеллектуалов. Я говорю о суеверии. Принято относиться к суевериям свысока – как к пережитку, недостойному просвещенного ума. Но в этом высокомерии кроется ошибка. У суеверия есть одно огромное достоинство, которого лишены любые «очищенные», рационально выверенные версии веры: оно абсолютно органично. Суеверие не требует для своего поддержания ни специального образования, ни институциональных усилий, ни тем более насилия над собственной природой. Оно произрастает из самой почвы человеческого бытия, не нуждаясь в догматах и апологетах. Это – знание, которое не нужно заучивать; оно живет в привычках, в обрядовых жестах, в тихом уважении к тому, что не поддается расчету.

И здесь кроется нечто большее, чем просто антропологический курьез. Суеверие, в своей стихийной укорененности в традиции и недоверии к абстрактным схемам, неожиданно оказывается надежной защитой от политической тирании. История знает немало примеров того, как тоталитарные режимы опирались именно на «очищенные» версии идей – будь то идеологически выверенная религия, рационально сконструированная утопия или scientism, возведенный в ранг государственной доктрины. Тирания всегда стремится к чистоте, к устранению шумов, к замене живого многообразия – стройной, но мертвой схемой. Суеверие же, с его необязательностью, местным колоритом, негласными правилами и сопротивлением любой систематизации, создает пространство, куда властям трудно проникнуть. Там, где человек ставит свечку перед образом, крестится, выходя из дома, или обходит стороной черную кошку, – там он сохраняет связь с чем-то, что не подконтрольно государству. Суеверие становится тихой, неартикулированной формой свободы. Оно не выдвигает программ, не пишет манифестов, но оно не дает унифицировать душу. В этом смысле даже самая наивная вера в домового или в примету способна уберечь человека от того всеобъемлющего рационализма, который так часто служит ширмой для нового рабства.