Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 15 – Лина Каро

И она бы гордо ушла, но девчонка, ее дочь, вдруг чихает, и в следующую секунду Ломакина уже на корточках перед ней, прижимает ладонь к детскому лбу. Бледнеет так, что даже губы теряют цвет. Я смотрю на ее тонкие пальцы, на прядь, выбившуюся из пучка и прилипшую к виску, на тени под глазами.

Бывшая секретарша на меня даже не смотрит. С упрямством смертницы она подхватывает девчонку на руки и ковыляет к выходу из кабинета. Ее шатает из стороны в сторону. Я молча смотрю ей в спину.

Она подумает, что во мне сейчас проснулась банальная мужская жалость.

Что я пожалел несчастную женщину с ребенком и предложил работу.

Глупость. Я не жалею людей, в моем бизнесе эта эмоция атрофируется первой. Жалость делает слабым, она никого никогда не спасала.

Но я прагматик и отлично вижу конечный расклад. С ее нынешним состоянием и горящим от жара ребенком она не дойдет ни до нормальной больницы, ни до вокзала. Рухнет на первом же перекрестке, прямо в грязную лужу. И ее малую заберут по скорой в какую-нибудь обшарпанную инфекционку.

А мне нужна эта фиктивная семья. Мне нужен этот контракт с Хартманом.

И Ксения Ломакина — мой единственный готовый, просчитанный и идеальный вариант на эту роль. Оставлять ее на улице сейчас — это просто неэффективно с точки зрения моих собственных интересов.

Хотя, если быть до конца честным, есть еще кое-что. Мне совершенно не хочется, чтобы эта женщина сейчас вышла за дверь и исчезла.

И этот довод нравится мне меньше всего.

Но от него я сейчас отмахиваюсь.

Главное — удержать упрямицу.

— Хватит препирательств, Ломакина. Вы едете со мной.

Она поджимает губы. Мне вдруг до жути хочется узнать, какие они на вкус, когда не сжаты от злости. Я отгоняю эту мысль.

— С вами? — Она отшатывается, крепче прижимая к себе дочку. — Куда? Я никуда с вами не поеду!

— Поедете. Моя машина внизу, врача вызовем на дом, — отрезаю я, глядя ей прямо в глаза. — Свою гордость включите, когда вылечите дочь.

Ксения

Рихтер живет за городом. Элитный поселок встречает нас глухими высокими заборами и сонной тишиной. Даринка спит у меня на руках всю дорогу, ее маленькое тело пышет жаром через куртку. Тяжелая, неподвижная, она то и дело жалобно всхлипывает во сне.

Я тащу ее из машины на чистом упрямстве, пальцы сводит судорогой, колени ходуном ходят. Я сама еле держусь на ногах.

Дом у Рихтера огромный. Куда больше и мрачнее, чем я рисовала себе в голове. Внутри всё залито холодным скрытым светом.

Стерильно. Идеально. Ни одной лишней вещи, ни одной пылинки на полированных поверхностях. Ощущение такое, будто мы случайно перешагнули порог глянцевого журнала о дизайне, где людям жить в принципе запрещено.

Марк молча пропускает нас вперед и, не оборачиваясь, идет по длинному коридору. Мне ничего не остается, как следовать за ним.

— Вы будете жить здесь, — он толкает одну из дверей на первом этаже и отступает в сторону.

Я захожу внутрь. Огромная кровать, лаконичный шкаф, панорамное окно с видом на мокрый от дождя сад. Всё выдержано в спокойных, бежево-серых тонах. Настолько чисто, что мне становится неловко за наши мокрые от дождя ботинки. Я бережно опускаю Даринку на прохладное покрывало, стягиваю с нее куртку и снова трогаю лоб. Пылает. Еще сильнее, чем в офисе.

— У нее температура растет, — мой голос срывается на хрип. Я оборачиваюсь к Марку, который так и стоит в дверном проеме, засунув руки в карманы брюк. — Горячая как печка. Ей совсем плохо.