Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 54 – Лина Каро

Я решительно поднимаюсь, беру пакеты, беру дочку за свободную руку, и мы выходим из комнаты. Из этого дома. Из его жизни.

Борис уже ждет у заведенного «Мерседеса». Молча открывает заднюю дверь, забирает у меня пакеты и убирает в багажник. Я усаживаю Даринку, пристегиваю ее и заставляю себя поднять глаза на дом.

Окна кабинета темные. Марк не выходит на крыльцо, не стоит у окна, не машет на прощание. Ничего. Будто нас с Даринкой здесь никогда и не было, а развлекательный центр, картошка фри и та ночь мне просто приснились.

Борис садится за руль и на секунду ловит мой взгляд в зеркале заднего вида. Смотрит долго и понимающе: он всё видит, этот молчаливый угрюмый водитель, но ничего не говорит. И я ему за это благодарна, потому что жалости сейчас не выдержала бы.

Он едва заметно кивает мне, и машина трогается с места.

Мы выезжаем за ворота поселка. За окном мелькают серая трасса, мокрые деревья, редкие дома. Даринка быстро засыпает, обнимая зайца, а я прижимаю ее к себе и смотрю вперед, на дорогу.

Вот и всё. Теперь только мы, я и моя девочка. Как было всегда до Рихтера.

Как будет теперь.

Деревня встречает нас серым низким небом и густым, щемящим запахом печного дыма. Я помню его с самого детства: так пахнут только наши края — остывающими дровами, мокрыми листьями и сырой землей. Наш старый бревенчатый дом в моей памяти всегда оставался теплым, надежным и родным.

Борис тормозит у обочины, глушит мотор и сам заносит на крыльцо наши немногочисленные пакеты. Я бужу Даринку. Она сонно трет глаза, вылезает из машины и, прижимая к себе зайца и дельфина, топает рядом, держась за мою руку. Мы проходим через калитку по узкой тропинке. Тихо, только где-то глухо лает соседская собака. Борис коротко кивает мне на прощание, и через минуту шорох его шин затихает за поворотом.

А мама уже стоит на крыльце.

Я ведь не звонила ей и не писала с дороги, но она всё равно стоит там, на верхних ступеньках, будто все эти часы смотрела в окно и материнским сердцем чувствовала мою беду. Маленькая, сгорбленная, в старом застиранном байковом халате и наброшенном на плечи пуховом платке. Моя мамочка.

Она смотрит на меня, и я знаю, что ей не нужно ничего объяснять.

— Ксюша… — негромко, с бесконечной нежностью качает она головой.

И я не выдерживаю. Броня, которую я так старательно выстраивала всю дорогу, лопается. Отпускаю Даринкину ладошку, взбегаю по ступеням, и падаю в мамины руки, как в детстве, когда бежала жаловаться на весь мир.

Мама молча обнимает меня, а я плачу беззвучно, уткнувшись лицом в ее плечо, в старый халат, который так пронзительно пахнет домом, сушеными травами и чем-то чистым, чего у меня не было уже очень много лет.

— Тихо, тихо, деточка моя… — шепчет она мне в макушку, баюкая, как маленькую. — Всё, приехали. Ты дома. Всё кончилось, Ксюшенька.

Она гладит меня по волосам, ни о чем не спрашивает и не ругает, просто ждет, пока я выплачусь.

Что-то теплое тычется мне в бок: Даринка поднялась следом и обхватила нас обеих за ноги. Мама одной рукой прижимает к себе и ее.

— Бабуля, — сонно бормочет Даринка. — А мама почему плачет?

— Устала мама, солнышко. Сейчас отдохнет.

Мы подхватываем пакеты и заходим в натопленный дом.

Здесь всё по-прежнему, до каждой трещинки на половицах. Будто не было этих долгих лет, Москвы, глянцевых высоток, фальшивого брака с Дмитрием. И его тоже будто не было. Я снова девчонка-студентка, которая приехала к маме на выходные, и вокруг тот же родной запах нагретого дерева и остывающей печки — что-то теплое и настоящее, что я успела забыть в большом городе.