Книга Волчий клан 3, страница 99 – Валерий Муллагалеев

— С теми, кто дремлет внизу, — ответил Третьяк ровно и буднично, как о починке телеги. — Господин говорил — они старые. Но помнят. Однажды что-то шевелилось, три ночи шевелилось, люди не спали. Господин спустился в яму и говорил вниз, прямо в камень. Долго. Потом оно замолчало и больше не шевелилось.

Стало тихо, только копыта цокали по сланцу.

Терехов взволнованно засопел в прокуренный пучок усов. Рюмин выпрямился в седле и очень медленно вынул изо рта мундштук.

— Это то, о чем я думаю? — спросил Игорь.

— Если ты думаешь о спящих змиях, то да, — отозвался Рюмин. — Видать остался кто-то живой.

— Это, — хрипло сказал Терехов, — это, господа… позвольте. Но это же нонсенс!

— Змиевластие, — надменно проговорила Влада и замолчала, словно это всё объясняло.

— Родовой дар Каменских! — Терехов замахал руками, чуть не свалившись с верблюда. — Древнее умение, утраченное, как считалось, еще в Героический век! Каменские в старину повелевали змиями, оттого и герб… Но это же легенда! Это в хрониках, в былинах, в детских сказках! Последнее достоверное упоминание — восьмой век, и то с оговорками…

— Что тут удивительного? — пожал узкими плечами Рюмин. — Род живет, а с ним и дар.

Он затянулся сигаретой, выпустил дым и добавил задумчиво:

— Змии вымерли, но кто-то остался. Так и с даром. Если прошлое живет в легендах, значит, оно не умерло. Вот дар и пробудился в графском сынке. Ничто не пропадает навсегда.

Взгляд Влады вдруг остекленел, она побледнела и подала верблюда вперед, словно мы затронули неприятную для нее тему. Игорь проводил ее задумчивым взглядом.

Я ехал молча и складывал в голове.

Граф Владигор Змеевич Каменский, губернатор, маг пятого ранга, человек с каменным лицом и таким же характером. Отправил меня искать пропавшего в экспедиции сына. И заодно — яйца змиев из руин.

Он ведь и не скрывал, что ему нужны яйца. Мы это обсуждали прямо, без экивоков: ему — кладку, мне — сведения о том, где искать Гардарот. Каждый ищет свою силу, обмен честный, никто никого не обманывает. Я тогда даже уважение к нему почувствовал: не юлит, говорит прямо.

Теперь стало очевидным, что искал он не диковинку для родового музея и не научный трофей. Говорил-то он прямо, но не всё.

Долину мы увидели за час до заката, а услышал я ее еще раньше.

Гряда, по которой мы шли, вдруг оборвалась, и земля ушла вниз — широко, плавно. Распростерлась огромной песчаной чашей, в которую можно было бы ссыпать целый уездный город.

Я натянул поводья.

Дно чаши устилал песок — рыжий, гладкий, лежащий ровными застывшими волнами. Закатное солнце светило низко, вдоль, отчего волны эти отбрасывали длинные тени, и вся долина казалась застывшим морем. Море волнуется «три» — морская фигура замри…

А из песка торчали башни.

Это были острые каменные шпили, вылизанные ветром до гладкости кости, стоящие поодиночке и группами, накренившиеся и прямые. Одни едва проглядывали, словно шляпки молодых грибов, другие поднимались на высоту доброго собора. Они усеивали долину от кромки до кромки.

Они торчали из песка, как мачты затонувшего на мелководье флота.

Солнце садилось за ними, и каждый шпиль тянул через всю долину длинную и тонкую иссиня-черную тень. А ветер, гулявший в этой каменной чаше, находил в шпилях какие-то отверстия и гудел в них — ровно, низко, на много голосов, словно хор, поющий вразнобой.