Книга Книга Блэквелла. Лощина Грешников, страница 179 – Николь Фиорина

— Не поступай так со мной, – отчаянно прошептала она. – Прошу, Джулиан, не позволяй им и тебя забрать.

— У меня нет выбора.

Фары машины храбро разрывали ночь, но она их проглатывала. Между нами повисла полная тревоги тишина. Казалось, что, если бы Фэллон могла слиться с дверкой, к которой прижалась, она бы так и поступила. Она смотрела в туман, считала звезды.

Интересно, о чем она думает? Интересно, почему дрожит, я ведь включил печку на полную? Интересно, простит ли она меня однажды?

В момент, когда моя машина остановилась у дома Морганов, я был в шаге от того, чтобы передумать.

— Я люблю тебя, Джулиан Блэквелл, – прошептала она, не отрывая взгляда от дома. – Ничего не изменилось. Это всегда будешь ты. Всегда.

Фэллон открыла дверцу, и грудь мою сдавило, кровь болезненно толкнулась в сердце. Фэллон ступила одной ногой на тропинку ведущую к дому. Я не смог этого выдержать.

— Фэллон, погоди! – выпалил я, схватив ее за руку.

А затем за шею и заставил ее посмотреть мне в глаза. Все слова, что я жаждал высказать, жгли горло. Я закрыл глаза. Открыл их. Сглотнул, почувствовав, как сильно сдавило горло. Но слова не шли, и Фэллон покачала головой и выбралась из моей хватки.

Я ударил по рулю, а потом уронил голову на ладони, не в силах смотреть на то, как Фэллон уходит.

Боль внутри меня была холодной и тяжелой – в груди моей словно засыхал цемент.

Мне не хотелось заходить в этот дом. Я застряла между сидящим в машине Джулианом и пустотой, которая появилась после смерти дедули. Отчаяние иглой пронзило мою грудь, сердце разбилось с такой силой, что казалось, будто по спине ударили кнутом. Я не могла сбежать от боли, которая окружила меня со всех сторон.

Как только входная дверь закрылась за мной, из горла вырвался незнакомый вопль. Я прижалась к двери и упала на деревянный пол. Я думала, что слез во мне больше не осталось, но, конечно, ошиблась.

Бесконечное море слез плескалось внутри. Каждая – горячая, словно синее пламя.

Дом тоже был холодным и тяжелым: словно все собрали свои вещи и уехали. Тела дедушки здесь больше не было. И его духа тоже. А я просто лежала, свернувшись калачиком у лестницы перед дедушкиными часами. Они подавали голос каждые три часа, напоминая о неумолимом течении времени. Без дедули. Без Джулиана.

Когда умер отец, я подумала, что боли сильнее не почувствую никогда. Тогда ничто не имело для меня значения: ни чужие слова, ни чужие поступки. Ничего. Я осознавала, что никогда больше не увижу отца, и это было больнее всего. И еще больнее оттого, что его призрак ко мне не пришел.

Когда умерла Мариетта, я думала, что буду к этому готова – ведь я уже потеряла отца. Но я ошибалась. Это был новый уровень боли. Как у матерей, которые не понимали, сколько в них есть любви, пока не рожали второго ребенка. Я не знала, сколько боли способна ощущать, пока не потеряла вновь. И вновь. И еще раз. Когда же это прекратится?

В доме было тихо, и я заснула прямо там, на полу, но лишь потому, что больше не могла оставаться в сознании. Не могла больше ждать его призрака. Прошло несколько часов. Меня разбудил стук в дверь: я заставила себя подняться. На мне все еще была рубашка Джулиана и его пижамные штаны.

Я открыла дверь, и на коврике меня встретила свежая утренняя газета. Как иронично.