Книга Книга Блэквелла. Лощина Грешников, страница 197 – Николь Фиорина

Сегодня ради него я войду в темный лес. Ради Грешника Лощины. Того, кого все называют чудовищем, но кто жил в трех ипостасях: безжалостного злодея, в существование которого его заставили поверить и которого вылепил из него город; нежного человека, которого никто не видел, хрупкого существа, что носило душу словно кожу и выставляло нимб напоказ, яростно и страстно, с жаждой большего и аппетитом к бесстрашной любви; а также несчастного создания, в какое он превращался в одиночестве, запирался в себе, – заклейменного виной и стыдом, подчинившегося тьме, потому не может смириться с самим фактом своего существования.

Я пойду к нему и буду его любить. Всего его. Снова и снова… на повторе. Потому что я была уверена: всего, из чего он был слеплен, не хватало во мне.

— Мы прожили бурю, ведьмы. На пороге свирепая среда, и всего три дня до Самайна. Слухи правдивы! Я буду на балу у Прюэттов! Если сможете отыскать меня, то получите сюрприз. Это Фредди Смертеутром с «Пустыми Заголовками»! Будьте осторожнее и помните, ведьмы, никто не в безопасности после трех утра!

Фредди припоздал сегодня утром: словно город никак не мог войти в нужный ритм после смерти дедушки. Словно потеря его повлияла на весь мир. Сердце мое потеплело оттого, что мир заметил его отсутствие.

Закончив с кроссвордом, я позвонила Джоне по домашней линии.

— Ты скорбишь, – сообщил он мне. – Можешь вернуться на работу после Дня поминовения усопших^[16]. Если вообще захочешь остаться в городе.

Я хотела остаться. Плачущая Лощина – место, где я должна быть. Всегда должна была быть.

Мне слышались призрачные шаги Каспера: остаток дня я провела, расчищая участок Морганов. Я бесчисленное количество раз прошла мимо закрытых дверей дедушкиной спальни, но не нашла в себе сил, чтобы подойти к кровати, где сидела с ним по утрам, смеялась над его полными оскорблений бормотаниями и словами, которые разбирала лишь через раз.

Я не могла посмотреть на комнату, где провела множество бессонных ночей, наблюдая за тем, как дедушка спит. Следя за его дыханием. Именно туда я вызывала Мину Мэй или доктора Морли, потому что не была уверена, что все делаю правильно. Не знала, переживет ли дедушка ночь. Я не могла встать перед стеной, заполненной шляпами, или вдохнуть знакомый запах, похожий на запах последней капли виски со дна бочонка, или заметить отпечаток его головы на подушке. Пока не могла.

Я приоткрыла дверь, чтобы проверить, не заперла ли внутри Каспера. Но нет. Потом я целый час рисовала маркером флаеры, которые собиралась развесить по городу.

Когда солнце село, я успела сходить в душ, надеть черный лифчик, белый топ и кожаные штаны, а также накраситься, чтобы меньше походить на труп. Затем я натянула оверсайз-джинсовку и черные сапоги.

Сжала пальцами свисавшую с шеи урну и поднесла ее к губам, поцеловав прохладный металл.

— Пожелай мне удачи, дедуль.

В стоявшем отдельно гараже я нашла скутер матери – он не заводился. После очередной безуспешной попытки завыл ночной ветер – явно проверяя на прочность мою решимость. Но я не позволю себя остановить. Я зайду в лес, и точка.

Соскочив со скутера и закрыв гараж, я отправилась на долгую прогулку.

От моря к лесу – шесть километров под светом молочной луны и одеялом из клубящихся облаков. Температура опустилась до нуля, нос онемел где-то после полутора километров. На середине пути – где-то между Уистер-парком и Арчер-авеню – я поняла, что выбрала не те сапоги. С каждым шагом я натирала ноги все сильнее и молилась, чтобы поскорее добраться до цели – пока ступни не отвалились. Каждый вдох морозил легкие.